Я смотрел на фиксаторы Пуховика. Потом на шкаф с реагентами. Потом на Искорку. И обратно, на фиксаторы — зелёный, зелёный, зелёный, маленькие ровные вспышки, задающие каналам ритм.

Внутри головы что-то сдвинулось. Мысль, которая бродила где-то на задворках, вдруг вышла на свет, расправила плечи, посмотрела мне в глаза.

Я поставил кружку на стол. Чай плеснул через край и растёкся по столешнице, но мне было уже наплевать на напиток и вообще на всё, что не имело отношения к тому, что сейчас собиралось у меня в голове, — деталь за деталью.

Идея была безумной. Клинически причём. За такое в любом уважающем себя Фам-центре меня бы лишили лицензии, выкинули на улицу и, вероятно, написали бы про меня статью в профильный журнал под заголовком «Как не надо».

Хотя сработать она могла.

Я встал, подошёл к шкафу, открыл дверцу. Пальцы прошлись по флаконам. Сначала отыскался связывающий раствор, потом катализатор, потом стяжка, шприц с микроиглой. И ещё кое-что, на нижней полке, о чём я вспомнил только сейчас, — маленький пузырёк с мутноватой жидкостью, купленный скорее по привычке, чем по необходимости, ещё в первый день моего появления на барахолке.

Сердце билось ровно, руки перестали дрожать. Шестидесятилетний хирург внутри двадцатиоднолетнего тела выпрямился, расправил невидимые плечи и посмотрел на задачу тем самым взглядом, от которого в операционных «Северной звезды» замолкали ассистенты, а медсёстры начинали подавать инструменты быстрее. Уверенность человека, который только что увидел путь там, где все остальные видели стену.

— Ну что ж, — сказал я тихо, глядя на Искорку, которая смотрела на меня из-под воды одним оранжевым глазом. — Поиграем в богов.

Утро пришло внезапно — холодное, с низким свинцовым небом, которое висело над Питером так, будто собиралось рухнуть и раздавить город к чёртовой матери, всё никак не решаясь.

Я всю ночь просидел в подсобке, при свете дежурной лампы, работая с Искоркой. Считал дозировки, проверял реакции, делал контрольные замеры каждые двадцать минут. К четырём утра закончил, ещё раз всё перепроверил, убедился, что результат именно тот, какой нужен, только тогда позволил себе откинуться на спинку стула и закрыть глаза.

Минут на десять. Может, на двадцать — часы к этому моменту превратились в абстракцию.

К восьми утра в клинике был идеальный порядок. Пол вымыт, стол протёрт, инструменты разложены в строгом порядке, пахло антисептиком и чабрецом.

Пуховик накормлен, фиксаторы проверены. Лори лежала в вольере, шов держался, капельницу я снял — дальше Мурка поправится сама. С Искоркой всё было именно так, как я задумал.