Гудок, второй, третий. Щелчок — трубку взяли.
— Алло, Ксения? — сказал я. — Это доктор Покровский. Из Пет-пункта на Садовом…
Из динамика ударил грубый, агрессивный, прокуренный бас, в котором было столько децибел, что телефон дрогнул у меня в руке:
— Какая Ксения, придурок⁈ Иди на хер!
Короткие гудки.
Я отнял телефон от уха, посмотрел на экран, потом на бумажку, потом снова на экран. Попробовал прочитать номер заново, интерпретируя тройку как тройку, не как восьмёрку. Набрал.
— Пиццерия «Мамма Роза», слушаю!
Повесил трубку. Посмотрел на листок ещё раз. Последний символ — допустим, шестёрка, не кошка. Набрал.
— Абонент временно недоступен. Абонент временно…
Я положил телефон на стол, рядом — бумажку. Посмотрел на них обоих. Не хотим звонить, значит.
Та-а-ак. Вызов принят.
Глава 18
Я убрал телефон в карман и ещё раз посмотрел на листок с Ксюшиным номером. Ладно, поехали дальше.
В процессе расшифровки между цифрами появились мои собственные пометки карандашом — варианты прочтения, стрелочки, зачёркнутые комбинации. Листок стал похож на рабочую тетрадь криптоаналитика, который ломает вражеский шифр и потихоньку теряет рассудок.
Я сложил его и спрятал в нагрудный карман халата, рядом с фонариком. Остывший чай допивать не хотелось, однако я сделал глоток, поскольку горло пересохло, до крана было целых два метра, и после сегодняшнего дня даже они казались марш-броском.
В подсобке было тихо. Пуховик спал, свернувшись клубком, серебристые искры по шерсти мерцали в такт дыханию.
Лори лежала в вольере, шов держался, голубоватое свечение новой капельницы тянулось по трубке мягким ритмичным пульсом. Красивым, если не думать о том, что за ним стоит шестнадцать часов борьбы за жизнь маленького зверя и сложная операция.
Искорка дремала в тазу, погрузившись в воду по ноздри, мерно пускала пузыри с регулярностью, достойной швейцарских часов.
Мир за окном потемнел. Питерский вечер навалился разом, словно кто-то щёлкнул выключателем, и город из серого стал чёрным, с жёлтыми пятнами фонарей и мокрым блеском асфальта. Дождь стучал по стеклу лениво, вполсилы.
Я встал, собрал кружку и блюдце, отнёс к мойке. Потянулся, и спина хрустнула дважды. Молодое тело, а звуки-то стариковские. Парадокс моего существования: тело двадцатиоднолетнее, сознание шестидесятилетнее, а позвоночник застрял где-то посередине и не определился.
Надо было ложиться. Завтра с утра приём, днём — перевязка Лори и контрольный скан, вечером истекают третьи сутки из трёх, отведённых Золотарёвым на стационар для Искорки. К этому моменту у меня должен быть план. Какой именно — пока не знал. Однако лёжа думается лучше, чем стоя, это я выяснил за шестьдесят лет практическим путём.