Помнил образы, которые она транслировала через эмпатию: холодный стол, слепящий свет, иглы, чужие руки с запахом химии, ощущение, что из неё что-то забирают — горячее, важное, без чего она перестанет быть собой.

С ней что-то делали. Мне нужно было понять, что именно.

Я просунул пальцы между прутьев вольера и толкнул через эмпатию волну тепла.

— Мордатая, — сказал я тихо. — Расскажи мне. Что они с тобой делали?

Искорка приоткрыла один оранжевый глаз. Посмотрела на меня из-под воды, и я ощутил лёгкое прикосновение.

После этого глаз закрылся, морда ушла под воду, по эмпатии стало пусто.

Она закрылась от всего мира, от любого, кто пытался заглянуть туда, где лежал её страх. Звери так делают, когда боль настолько глубокая, что замуровать её внутри проще, чем рисковать и показать.

Я навёл браслет. Скан подтвердил то, что я и так знал: каналы в норме, Ядро стабильно, терморегуляция работает. Физически здорова. То, что творилось у неё внутри, за пределами физики, в браслете не отображалось, поскольку браслет — это техника, а страх — нет.

Силой из неё ничего не вытянешь. Я это понимал лучше, чем кто-либо, поскольку за карьеру перевидал десятки зверей, которые закрывались точно так же, и каждый из них открывался только тогда, когда был готов, не когда этого хотел врач. Терпение, время, внимание к тем крошечным сигналам, которые зверь посылает, не осознавая, что посылает.

Времени-то у меня и не было. Завтра последний день. Послезавтра Золотарёв пришлёт Клима, тот заберёт Искорку обратно в Гильдию, туда, где холодные столы и иглы.

Отдать её на убой в эту Гильдию я не мог. Оставить у себя без законного основания тоже не мог, поскольку Золотарёв — не тот человек, с которым можно играть в прятки. Он из тех, кто сначала находит, потом спрашивает, зачем ты прятался, причём ответ его, как правило, не интересует.

У меня были целые сутки, чтобы придумать решение. Что-нибудь юридическое, медицинское, какой-нибудь крючок, за который можно зацепиться и удержать зверя, не нарушив закон и не нажив себе врагов, которые ходят с тростями и золотыми зубами.

Сутки — это много, если знаешь, куда смотреть. Я обычно знал.

Я выпрямился, погладил прутья вольера кончиками пальцев и сказал:

— Потерпи, мордатая. Я что-нибудь придумаю.

Искорка не ответила. Только пустила маленький одинокий пузырь, который поднялся к поверхности и лопнул.

Я вышел в приёмную, поставил чайник. Тот застонал привычно, с надрывным трагизмом, от которого Пуховик в подсобке точно навострил уши, а Искорка, вероятно, закатила глаза под водой.