Клим посмотрел на меня, не моргая, секунды три. В его глазах читалось только рабочее равнодушие механизма, получившего задачу и не понимающего, почему что-то стоит на пути.

— Слышь, лепила, — он шагнул ко мне, и этот один его шаг стоил двух моих, поскольку ноги у Клима были длиной с мою кушетку, — нам плевать на твои дни. Боссу саламандра нужна в тренировочном блоке завтра утром. Понимаешь, что я тебе говорю?

Тренировочный блок. Те самые холодные столы, слепящий свет, иглы, руки, пахнущие химией. Всё, от чего Искорка забивалась на дно таза и тряслась так, что вода ходила рябью.

Я понимал. Гораздо лучше, чем ему хотелось бы.

— Понимаю, — кивнул я. — Ты тоже пойми меня. Термоканалы у саламандры нестабильны. Я провёл дренаж, снял воспаление, узлы ещё не восстановились. Если её сейчас вытащить из стационара, стресс от транспортировки спровоцирует повторный спазм. Те самые выбросы пламени, от которых ваш Борька чуть не обосрался в первый день. Помнишь?

Упоминание Борьки было расчётом. Точечным, словно укол тонкой иглой в нужную точку. Клим лицом не дёрнулся, однако зрачки чуть поехали влево — вспомнил.

— Мне Борька не указ, — сказал он после паузы. — Ты мне тоже. Босс велел забрать — заберём. Хочешь, звони ему сам и объясняй, почему ты решил, что умнее всех.

— Я не умнее всех. Я врач, и пациент находится на лечении, — ответил я.

Второй амбал, до этого подпиравший косяк, оттолкнулся от стены и шагнул к подсобке. Молча. Даже не глянув в мою сторону, словно разговор между мной и Климом был чем-то вроде шума дождя за окном — фоном, который можно игнорировать.

— Стой, — велел я.

Он не остановился. Здоровый мужик сто двадцать кило весом слышит голос тощего пацана и не останавливается, поскольку в его системе координат тощие пацаны в мятых халатах стоят где-то между уличным фонарём и почтовым ящиком. Мимо можно пройти, не заметив.

Я шагнул ему наперерез. Встал в дверном проёме подсобки, положив руку на косяк. Физически это было примерно так же убедительно, как положить зубочистку поперёк железнодорожных путей, однако выбирать не приходилось.

— Стой, — повторил я тише.

Он остановился. Посмотрел на меня сверху вниз — для этого ему пришлось наклонить голову, поскольку мой лоб приходился ему примерно на уровень подбородка. На его лице появилось выражение лёгкого недоумения.

— Подвинься, — буркнул он.

— Нет.

Он подвинул меня сам.

Одним движением, небрежным — левой рукой взял за плечо и отставил в сторону. Просто переместил, и мои ноги проехали по линолеуму сантиметров на тридцать, а стеллаж за спиной, в который я впечатался лопаткой, отозвался жалобным дребезгом стеклянных флаконов.