Больно не было. Обидно — да. Шестьдесят лет опыта, тысячи спасённых зверей, репутация, знания, которые изменят ветеринарию через тридцать лет, — всё это умещается в двадцатиоднолетнем теле весом шестьдесят восемь килограммов, которое здоровый амбал переставляет одной рукой.

Он вошёл в подсобку. Я услышал плеск. Искорка забилась на дно таза, вода выплеснулась на пол, потом раздался металлический лязг: он снял таз с подставки и подхватил его обеими руками, прижимая к животу.

Искорка завизжала в моей голове, отчего зазвенело в висках.

«ХОЛОДНЫЙ СТОЛ!!! ИГЛЫ!!! НЕ ХОЧУ!!! ПОЖАЛУЙСТА!!! ТЁПЛЫЙ ЧЕЛОВЕК, ПОМОГИ!!!»

Тёплый человек. Она так меня назвала. Тёплый человек, который обещал, что всё будет хорошо.

Амбал вышел из подсобки с тазом, в котором плескалась мутная вода и из которой торчала приплюснутая мордочка саламандры с оранжевыми глазами, выпученными от ужаса. По её коже уже бежали всполохи — слабые, рваные, те самые, которые я двое суток назад так старательно гасил.

Он прошёл мимо меня к двери.

Тут я заговорил тем голосом, которым в прошлой жизни останавливал панику в операционных, когда у пациента на столе Ядро шло вразнос. Голос тихий, ровный, абсолютно лишённый эмоций, словно инструкция к лекарству, от которого зависит жизнь:

— Забирай. Только если от тряски у неё разойдутся терморегуляционные узлы и Ядро пойдёт в перегрев, она устроит пожар прямо в вашей машине. После чего сдохнет. Тогда ты приедешь к Золотарёву и будешь объяснять ему, почему дорогой пет, который стоит твою месячную зарплату, превратился в угольки, потому что ты, Клим, решил, что разбираешься в ветеринарии лучше врача. Я тебя предупредил. Учти — при свидетелях.

Я кивнул на Пуховика, который высунул мордочку из-за края вольера и таращился на происходящее круглыми голубыми глазами. Свидетель, конечно, был так себе — снежный барсёнок с парализованными задними лапами, однако смысл крылся в другом. Слово «свидетели» и имя «Золотарёв», произнесённые в одном предложении, — вот что должно было сработать.

Амбал остановился.

Я видел, что у него за глазами медленно, со скрипом, идёт мысленный процесс. Клим стоял у двери, засунув руки в карманы, и молчание его из рабочего стало напряжённым и расчётливым. Он тоже считал.

Объяснять Золотарёву, почему сдох его пет, — это тот тип разговора, после которого у собеседника появляются проблемы. Причём не абстрактные вроде головной боли или бессонницы, а вполне конкретные, с золотыми зубами и тростью с серебряным набалдашником.

— Поставь на место, — сказал Клим.

Амбал посмотрел на него. Клим кивнул, коротко, одним движением подбородка, и амбал, матернувшись сквозь зубы, шагнул обратно в подсобку и с грохотом поставил таз на подставку. Вода выплеснулась, Искорка снова нырнула и замерла, прижавшись животом к металлическому дну, мелко дрожа.