Пет-пункт встретил меня привычным букетом ароматов: медикаменты, мокрая шерсть, лёгкая гарь от вчерашнего инцидента с саламандрой и слабый, почти неуловимый запах озона, который шёл от Пуховика, потому что снежные виды при работе Ядра ионизировали воздух, и это, надо признать, было единственное, что в моей подсобке пахло приятно.

Пуховик, разумеется, не лежал и не слушался. Он каким-то невероятным образом переполз к краю кушетки, свесил переднюю часть тела вниз и с видом исследователя, открывающего новые земли, пытался дотянуться мордочкой до пола, который находился в тридцати сантиметрах ниже, и это расстояние было для него примерно как Марианская впадина.

Задние лапки в фиксаторах мелко подрагивали, удерживая корпус, и то, что они вообще удерживали, вместо того чтобы безвольно волочиться, было чудом, которое я оценил бы значительно больше, если бы этот мелкий негодяй выполнял врачебные предписания, а не лез куда не просят.

— Я же сказал — лежать, — произнёс я тоном, каким в прошлой жизни отчитывал ординаторов за несоблюдение протокола.

«…но там внизу тряпочка с вкусным запахом упала… и я почти достал…»

— Тряпочка подождёт. Спина не подождёт, — я аккуратно подхватил его, уложил обратно в коробку и занялся обустройством того, что в другом контексте назвал бы кухней.

Плитку пришлось поставить на край мойки, потому что больше ставить было некуда. Мойка, впрочем, стояла достаточно крепко и выдержала бы и не такое, потому что делали её, судя по толщине металла и качеству сварки, примерно в ту же эпоху, когда строили бомбоубежища, и с тем же подходом к прочности.

Я воткнул шнур в розетку и нажал кнопку. Спираль нехотя раскалилась докрасна, и от неё пошло слабое тепло.

Кастрюлька заняла конфорку и сидела на ней чуть криво, потому что дно было не совсем плоское, однако не падала, что по моим текущим стандартам качества было вполне удовлетворительно.

Налил воды, опустил яйцо. Через пару минут разбил скорлупу, чтобы было легче. А ещё через семь минут выловил яйцо ложкой, слил воду, налил свежую и бросил горсть овсянки на глаз, потому что мерного стаканчика у меня не было и в ближайшее время не предвиделось.

Кастрюлька забулькала, овсянка начала разбухать, и по подсобке пополз запах, который язык не поворачивался назвать аппетитным, но организм, изголодавшийся до состояния мятежа, готов был принять всё что угодно, лишь бы оно было тёплым и условно съедобным.

Оставалось минут пять, не больше. Я привалился к стене, закрыл глаза и позволил себе тридцать секунд тишины.

Тишина продержалась ровно четыре. На пятой секунде Пуховик чихнул.