Она повторила это с энтузиазмом отличницы, и я повернулся к столу, чтобы протереть поверхность антисептиком и разложить операционное поле. На три секунды в приёмной стало тихо, и я даже успел подумать, что, возможно, обойдётся.

На четвёртой секунде за моей спиной раздался глухой удар, за ним — треск рвущейся ткани, а потом шорох, который бывает только тогда, когда десять килограммов сухого гранулированного корма одновременно вступают в отношения с гравитацией.

Я обернулся.

Мешок «ВитаЯдра» лежал на полу, точнее, бывший мешок, потому что его дно разошлось по шву, и из развороченного нутра по линолеуму расплывалась бурая лавина гранул, которая уже добралась до моих ботинок и продолжала наступление в сторону подсобки.

Ксюша стояла посреди этого кормового потопа, вцепившись обеими руками в пустую верхнюю часть мешка, и на её лице сменяли друг друга выражения, каждое из которых задерживалось не дольше чем на полсекунды: шок, ужас, отчаяние и что-то похожее на экзистенциальный кризис.

— Ой, — сказала она.

Потом бросилась собирать корм обратно в мешок голыми руками, забыв, видимо, о том, что сгребать гранулы в порванную упаковку — занятие примерно столь же перспективное, как заталкивать зубную пасту обратно в тюбик.

Её локоть, описав широкую дугу, задел швабру, прислонённую к стене; швабра постояла секунду в раздумьях, видимо, взвешивая за и против, после чего величественно завалилась на стеллаж и сбила с полки пустую металлическую миску, которая ударилась о бетонный пол с таким звоном, что у меня в пломбах отдалось.

Миска покатилась через всю приёмную по хрустящему ковру из корма и остановилась у моего ботинка.

В подсобке восторженно пискнул Пуховик. Судя по интонации, он воспринял происходящее как лучшее развлечение за всю свою короткую жизнь.

Искорка фыркнула — коротко, презрительно, одним выдохом через ноздри, и в этом фырканье уместилась вся бездна огненного снисхождения к двуногим существам и их попыткам обращаться с предметами тяжелее ложки.

Я медленно перевёл взгляд с миски у ботинка на равномерный слой корма, покрывавший линолеум от стены до стены, потом на Ксюшу, потом обратно на миску, и молчал, потому что слова, которые лезли в голову, были медицинскими терминами и к ситуации подходили скорее по духу, чем по букве.

Пускать эту девушку к операционному столу было бы примерно тем же, что доверить ребёнку бензопилу и отвернуться.

— Встаньте, — сказал я. — Выйдите за дверь. Вы нам категорически не подходите.

Ксюша перестала загребать корм. Подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх — щёки горели, гранулы прилипли к ладоням, к коленям и почему-то к стёклам очков, и в глазах за этими стёклами было столько стыда, что мне на секунду стало неловко Хотя неловкость была нерациональна, потому что это не я уронил мешок, миску и засыпал кормом всю клинику.