Я подошёл к шкафу. Снял с крючка белый халат — единственный, чистый, отутюженный, с ручкой и фонариком в нагрудном кармане.

Надел, застегнул, и пока пальцы проходились по пуговицам, внутри привычно щёлкнул переключатель, тот самый, который за сорок лет не заржавел и не сломался: мальчишка в куртке уходил на задний план, а на его место вставал врач, для которого эти стены были операционной, этот стол — хирургическим, а всё, что не относилось к пациенту на столе, переставало существовать.

Я вымыл руки до локтей, с мылом, дважды, высушил бумажным полотенцем и повернулся к Ксюше. Она, видимо, что-то почувствовала, потому что перестала улыбаться и выпрямилась — машинально, как в присутствии человека, от которого исходит та спокойная, тяжёлая уверенность, что не требует ни громкого голоса, ни демонстраций.

Я указал на табуретку в дальнем углу приёмной — деревянную, низкую, которая в обычное время служила подставкой для ведра.

— Садись туда. Руки на колени. Ничего не трогать, не вставать, не разговаривать и желательно не дышать, — велел я.

Она кивнула, прошла к табуретке и села, сложив руки на коленях так аккуратно, будто сдавала экзамен по послушанию. Замерла. Только глаза за блюдцами очков бегали, отслеживая каждое моё движение по приёмной.

Ладно, сидит, молчит. Можно работать.

Я открыл автоклав, достал стерилизованные инструменты и разложил на чистой салфетке у смотрового стола: микрохирургический скальпель, зажимы, пинцет, иглодержатель с алхимической нитью — рассасывающейся, пропитанной катализатором регенерации, — шприц с эфирной стяжкой и второй, с наркозом.

Перед операцией нужно было покормить Пуховика и Искорку, потому что голодные звери нервничают, а такой зверь в соседнем вольере транслирует тревогу через каналы Ядра, и оно мне возле хирургического стола было совершенно ни к чему. Лори есть нельзя, желудок должен быть пустым.

Я потянулся к десятикилограммовому мешку «ВитаЯдра», стоявшему у стены, и тут за спиной скрипнула табуретка.

Ксюша вскочила с такой пружинистой энергией, будто под ней сработала катапульта.

— Божечки, а давайте я покормлю! Проверьте меня в деле! — резко предложила она.

Я посмотрел на неё поверх воображаемых очков, хмыкнул и решил, что дать молодёжи шанс иногда полезно. Хотя бы для того, чтобы молодёжь быстрее поняла, что шансы — штука ответственная.

— Ладно, — вздохнул я. — Вот универсальный корм. Насыпь Пуховику и Искорке, они в подсобке. Миски стоят у вольеров. Лори в третьем вольере не трогать, у неё операция. Понятно?

— Понятно! Пуховику и Искорке! Лори не трогать!