Она метнулась к раковине, и я слышал, как хлынула вода и зашуршало мыло, и каждую из этих секунд ждал звука падения, потому что поскользнуться на мокром полу, посыпанном остатками корма, было проще простого, и если она рухнет на операционный стол — можно гасить свет и расходиться.

Но она не упала. Вода выключилась, зашуршали перчатки, быстрые шаги, и Ксюша встала напротив меня, по другую сторону стола.

Вблизи, без стекла между нами, её лицо было бледным и мокрым — капли воды на лбу, прядь, прилипшая к виску, глаза за очками огромные, совершенно круглые. Руки в стерильных перчатках тряслись, мелко и часто, как у человека на морозе.

Я взял с лотка ретрактор и вложил ей в правую ладонь. Пальцы у неё побелели, вцепившись в рукоятку.

— Держи вот здесь, — я направил зажим к краю раны. — Тяни на себя, плавно, с усилием примерно в килограмм. Как будто держишь чашку с чаем на вытянутой руке — не крепче и не слабее. И замри.

Ксюша кивнула, опустила взгляд на операционное поле — и лицо у неё изменилось.

На столе, под ярким светом лампы, лежал маленький зверь с раскрытым боком, из которого сочилась густая фиолетовая тьма. Мои пальцы в перепачканных перчатках зажимали трещину, а вокруг, на салфетках, на металле, на моём халате — тёмные пятна теневой энергии, похожие на чернильные кляксы.

Белый отлив прошёл по её лицу от подбородка до корней волос.

— Божечки… — прошептала она. — Божечки, божечки… Там кровь, и эта штука фиолетовая, и… я не могу, я же всё роняю, всегда всё роняю, а тут если уроню — она же умрёт, да? Она умрёт⁈

Голос взлетел на октаву, руки затряслись сильнее, и ретрактор в её пальцах заходил ходуном. Ещё секунда — и она выронит его прямо на оболочку Ядра, и тогда конец, для Лори уж точно.

Я мог рявкнуть. Мог приказать, и она бы сжалась от страха и, возможно, замерла, но замереть от страха и замереть от концентрации — совершенно разные вещи, а мне нужна была вторая.

В прошлой жизни через мои руки прошли сотни ординаторов, и каждого, кто паниковал у операционного стола, я вытаскивал одним и тем же способом. Не криком, не приказом, а голосом — тем самым, который говорил не «я тебя уничтожу, если ошибёшься», а «я рядом, и ты справишься». Голосом, от которого люди переставали бояться и начинали слушать.

Я убрал из интонации всё, что было минуту назад, — жёсткость, нетерпение, командный тон. Оставил только спокойствие — глубокое, низкое, тёплое.

— Ксюша, — сказал я. — Посмотри на меня.

Она подняла глаза. Оторвалась от раны, от крови, от фиолетовой тьмы и посмотрела мне в лицо.