Пятый стежок. Шестой. Седьмой — последний. Я затянул нить, обрезал, и оболочка Ядра вздрогнула под моими руками и засветилась — не рвано и судорожно, как прежде, а ровно, мягко, глубоким фиолетовым светом.

Мерцание шло изнутри, пульсировало, гнало энергию по каналам, и каналы принимали. Ничего больше не утекало, и трещины больше не было.

Навёл браслет.

[Ядро: стабильно. Оболочка: целостность 91%. Шов: состоятелен. Утечка: отсутствует. Прогноз: благоприятный]

Девяносто один процент. Через неделю будет сто. Через две Лори забудет, что когда-то не могла растворяться в тени.

Я выдохнул — длинно, всем телом, и воздух, который я, оказывается, забыл выпускать, вышел из лёгких с таким звуком, будто кто-то проткнул воздушный шар.

— Опусти зажим, — сказал я. — Всё, готово.

Ксюша разжала пальцы, и ретрактор лязгнул о лоток. Она отступила от стола на шаг, потом ещё на шаг, и осела на ту самую табуретку в углу, с которой я её выгнал полчаса назад. Не села, а именно осела, как подрубленное деревце, всем телом сразу.

Дышала тяжело, лоб блестел от пота, короткие пряди прилипли к вискам, очки съехали набекрень, открывая одно ухо и закрывая полщеки, а руки в перчатках лежали на коленях и мелко подрагивали — адреналин уходил, и тело начинало понимать, через что только что прошло.

Я доделал операцию, нанёс швы, потом наложил стерильную повязку, закрепил пластырем, аккуратно поднял спящую Лори со стола и отнёс в стационар.

Уложил в вольер на тёмную ткань с запахом хозяйки, закрыл дверцу, и замок щёлкнул мягко — вольеры Петровича-младшего были дешёвые, но совестливые, и замки в них закрывались так, как должны закрываться в медицинском учреждении.

Из соседнего вольера Пуховик высунул мордочку, принюхался к спящей соседке и одобрительно ткнулся носом в прутья. Искорка в своём тазу даже не шевельнулась — спала, положив морду на край, и тёплые оранжевые всполохи медленно ползли по чешуе.

Я снял перчатки, бросил в контейнер, вымыл руки. Готово. Операция завершена. Лори будет жить.

И тут входная дверь распахнулась, и в приёмную влетела девушка — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, в бежевом свитере и с таким выражением в глазах, будто она бежала не от метро, а от конца света.

— Простите! — выпалила она с порога. — Извините ради бога, я опоздала! Меня отец задержал, не хотел отпускать, я чуть с ним не поссорилась, бежала от самой станции… Как моя Мурка⁈ Она жива⁈

Хозяйка Лори. Я вчера сказал ей: приходите к девяти. Она сильно опоздала, ибо операция уже была закончена.

Я посмотрел на неё, потом на стол, где ещё лежали инструменты, салфетки с тёмными пятнами и пустой шприц, потом снова на неё, и сказал спокойно: