Я держал этот взгляд ровно и твёрдо, так, как держат руку тонущего, — не дёргая, просто не отпуская.

— Ты справишься. Ты не уронишь. Ты — это мои руки прямо сейчас. Я в тебя верю. Держи.

Секунда. Две. И я увидел, как это произошло — так же отчётливо, как вижу перелом в болезни, когда жар спадает и глаза проясняются.

Паника в её зрачках не исчезла — она провалилась куда-то вглубь, как вода в песок, а на её место поднялось что-то совсем другое. Цепкое, жёсткое, незнакомое. Фокус.

Мечтательная растяпа, которая путала время с номером дома и роняла мешки с кормом, исчезла. Руки перестали дрожать — не постепенно, а разом, будто кто-то выдернул штепсель из розетки.

Ретрактор замер в её пальцах с каменной твёрдостью, и я, при всём своём стаже и при всём скептицизме, не мог не отметить, что держала она его идеально — ровное, мерное давление, без лишнего усилия, точно в килограмм, как будто родилась с зажимом в руке.

Удивляться было некогда. Потом удивлюсь, если доживу до «потом».

Ретрактор развёл края раны, и я наконец увидел всё, что мне было нужно: оболочку Ядра целиком, трещину от края до края и точку, куда нужно было ввести стяжку. Правой рукой поднёс шприц, нашёл самое широкое место разлома, откуда хлестала тень, и ввёл состав — медленно, по капле.

Алхимическая стяжка потекла по трещине, и там, куда она попадала, оболочка вспыхивала коротким серебристым свечением — мгновенная полимеризация.

Тень перестала сочиться: сначала в точке введения, потом левее, потом правее, и через пятнадцать секунд трещина была запечатана серебристой плёнкой, сквозь которую Ядро мерцало ровно и спокойно.

Утечка остановлена. Первый акт закончен.

Стяжка продержится минут десять, может, пятнадцать. Дальше — основной шов, тот, ради которого я затевал операцию: алхимическая нить, микрохирургический стежок по краю надрыва, и если всё сделать правильно, оболочка срастётся за несколько дней.

Я убрал левую руку. Стяжка держала. И взял иглодержатель. Нить легла в паз привычно, как ложилась тысячи раз в той жизни, которой больше не существовало.

Первый стежок. Игла прошла через край оболочки, мягко, я вывел, затянул. Серебристая стяжка под нитью дрогнула, но выдержала. Второй. Третий. Четвёртый.

Руки работали сами, на мышечной памяти, и в голове стояла та особая тишина, которая наступает, когда всё лишнее отключается и остаётся только пациент, инструмент и ты. Ксюша напротив меня держала ретрактор молча и неподвижно, дышала тихо, и только тонкая струйка пота, стекавшая по виску за ухо, выдавала, что она живой человек, а не манекен.