— В смысле?

— В прямом. Денег без договора субаренды не будет. Завтра делаем так: я, ты и хозяйка садимся, подписываем — сроки, сумма, права, обязанности, условия расторжения. Подпишем и всё переведу. Всё по закону.

Кирилл посмотрел на меня как на человека, который посреди ночи предложил решить уравнение в частных производных.

— Это… прямо обязательно?

— Обязательно. Ты же изначально бумаги подписывал? — уточнил я.

— Ну… да, договор есть.

— Замечательно. Значит, либо в существующий договор вписывают меня, либо отдельный составляют, на субаренду. Без этого я не плачу, не въезжаю, сумку не разбираю. Это не каприз, Кирилл. Это страховка. Сегодня договорились на словах, завтра она передумала, и я остаюсь без денег и без комнаты — просто потому что бумаги не было.

Он вздохнул. Потёр затылок. Кивнул.

— Ладно, завтра наберу её. Тётка она нормальная, согласится.

— Договорились.

Я огляделся. В квартире стояла та особая тишина, которая бывает, когда из соседней комнаты не доносится вообще ничего.

— А девушка где? Познакомился бы с соседкой.

— Лиса? Спит давно. У неё завтра смена с шести, она в десять вырубается. Утром познакомитесь, она нормальная, споётесь, — ухмыльнулся он.

Я пожал плечами. Утром так утром. Лезть к спящему человеку, чтобы представиться, — уже наглость.

— Полотенце голубое в ванной — твоё, — Кирилл показал рукой. — Наши белые. Горячая вода идёт, напор приличный. Если что я в комнате.

Я кивнул, выудил из сумки смену белья, ушёл в ванную, закрыл дверь.

Под душем простоял минут пятнадцать. Дольше, чем нужно, но плевать. Первый нормальный горячий душ за две недели. Вода била в плечи, кожа краснела, и то, что копилось в спине четырнадцать ночей подряд, уходило вниз вместе с водой. Никаких больше струек из ржавого крана, никаких влажных салфеток над раковиной в подсобке.

Вышел, прошёл в комнату, закрыл за собой дверь.

Боже, как же хорошо.

Кровать у стены, широкая, бельё свежее. Сел на край, и матрас прогнулся, пружины промолчали, в спину ничего не упёрлось, простыня пахла стиральным порошком, не йодом и не хлоргексидином.

Лёг. Вытянулся. Закрыл глаза.

Спина… Та самая, которая две недели подряд молила о пощаде и получала пружину между лопатками, — она расправилась. Каждый позвонок встал на своё место, мышцы вдоль хребта отпустило, и по телу прокатилась такая чистая, плотная, почти дурацкая в своей простоте волна облегчения, что я выдохнул вслух.

Кровать. Душ за стеной. Тридцатка в месяц. Соседи тихие. До клиники десять минут.

Жить можно. Я закрыл глаза и ушёл в сон, как в воду.