Смуглая брюнетка, карие глаза, пухлые губы, и объективно очень красивая, — но выражение её лица транслировало такую глубокую, экзистенциальную ненависть к каждому потенциальному покупателю, что красота эта работала примерно как табличка «Осторожно, злая собака» на заборе загородного дома: вроде бы предупреждает, а ты всё равно лезешь.

Я подошёл к прилавку и спросил:

— Здравствуйте. Вольеры ещё в продаже?

Она даже не подняла глаз от смартфона. Но ответила:

— Две тысячи штука.

Я моргнул. Две тысячи за стационарный вольер с металлической рамой — это было… скажем так, неожиданно. В магазине такой стоил бы пятнадцать-двадцать. Даже на барахолке за подержанный просили минимум пять. А тут — две.

Первая мысль: джекпот. Вторая, тут же наступившая на первую и крепко придавившая: подвох. Потому что в моей жизни, особенно в последние два дня, ничего хорошего без подвоха не случалось, и я не видел причин, почему эта традиция должна прерваться именно сейчас.

Я обошёл прилавок и подошёл к вольерам. Осмотрел первый. Рама — целая, без трещин, сварные швы на месте. Провёл пальцем по прутьям — чистые, ни следов кислоты, ни радиационного налёта. Замок — работает, защёлкивается с приятным щелчком. Поддон — выдвигается, без заеданий. Сетка… потускнела и местами пожелтела, а краска на раме кое-где облупилась, но это косметика, не конструкция.

Второй вольер — то же самое. Третий — аналогично.

Девушка за прилавком наконец оторвалась от браслета и посмотрела на меня с тем особенным раздражением, которое возникает у продавцов при виде покупателя, который щупает товар слишком долго.

— Мужчина, они не кусаются, — сказала она. — Клетки как клетки. Целые. Просто старые.

— Почему так дёшево? — спросил я напрямую.

Она фыркнула.

— Потому что модель снятая с производства. Пять лет на складе у бати проторчали, краска облупилась, сетка потускнела. Место занимают, пылятся, а батя новый товар завезти хочет — неоновые переноски для мажоров, с подсветкой и блютузом. Сказал: слей по себестоимости, хоть угол освободи.

Вот теперь я ей поверил. Не потому что она говорила убедительно — она говорила хамски, лениво и с таким видом, будто объяснять мне что-либо было ниже её достоинства. Но именно это и убеждало: человек, который врёт, обычно старается. А эта не старалась вообще.

— Беру все три, — сказал я.

— Шесть тысяч, — она протянула руку.

Я отсчитал деньги и положил на прилавок. Она пересчитала, не торопясь, и убрала в ящик.

Пока она считала, я скользнул взглядом по витрине за её спиной. Хирургические зажимы, тонкие пинцеты, набор скальпелей в кожаном чехле, стерилизатор на два лотка.