Возвращаться тем же путём мне не хотелось, и я решил срезать через основные торговые ряды. Не то чтобы я торопился — Пуховик, конечно, ждал, но пять лишних минут погоды не делали. А вот посмотреть, чем живёт рынок, было полезно. Хотя бы для того, чтобы понимать, на что у меня нет денег.

Рынок гудел. Не в переносном смысле — буквально гудел, потому что где-то в глубине рядов работал генератор, питавший десятки кустарных неоновых вывесок, которые мигали над палатками и подмигивали прохожим, как подвыпившие друзья: «Скупка ядер», «Алхимия 24/7», «Чешуя оптом — спроси у Толика».

Мимо меня прошла бабка в стёганом пуховике, которая яростно торговалась с продавцом за пакетик чешуи каменного василиска. Продавец вяло объяснял, что чешуя только в партиях по десять, а бабка, тыча ему в грудь пальцем, на повышенных тонах доказывала, что именно эта чешуя, и никакая другая, спасает её от ревматизма, и если он, прохвост, не продаст ей три штучки россыпью, она расскажет всему району, чем он тут на самом деле торгует.

Продавец бледнел.

Чуть дальше подросток лет четырнадцати пытался удержать на поводке трёхглазого мопса-мутанта, который с пеной у пасти рвался к совершенно обычному, облезлому питерскому голубю.

Голубь сидел на ограде и смотрел на мопса с выражением настолько презрительного равнодушия, что мне на секунду показалось — третий глаз есть не у мопса, а у голубя, просто он его не показывает из скромности.

Я шёл мимо всего этого великолепия, придерживая пакет с фиксаторами во внутреннем кармане куртки, и краем глаза высматривал то, что мне было нужно куда больше шприцев и фиксаторов.

Вольеры. Нормальные, стационарные, в которые можно поселить зверя и не бояться, что он оттуда выберется, сожрёт угол пледа или сдетонирует посреди ночи.

Картонная коробка для Пуховика — это было не решение, а оскорбление самого понятия «стационар». Таз для саламандры — ещё хуже. Если завтра привезут третьего пациента, мне его что, в ведро сажать? Или к себе на колени?

Я достаточно походил и ничего подобного не было, но тут… я увидел павильон.

Просторный, захламлённый, с ржавой вывеской «Сетки, клетки, вольеры, террариумы — от Петровича», под которой кто-то приписал маркером «и от его дочки тоже». В глубине павильона, за горами коробок, мотками проволоки и стопками пластиковых поддонов, стояли они — три больших стационарных клетки-вольера с металлическими рамами, сетчатыми стенками и выдвижными поддонами на дне.

Именно то, что нужно.

За прилавком восседала девушка. Другого слова я подобрать не смог, потому что человек, который сидит на высоком табурете, закинув ногу на ногу и лениво листая ленту в смартфоне, с таким видом, будто весь окружающий мир задолжал ей крупную сумму и не торопится возвращать, — этот человек не сидит. Он восседает.