На обычного продавца он не походил. Скорее на хозяина, который иногда садится за кассу лично. Причём делал это потому что любит контролировать, кто приходит и что берёт.

Я подошёл к стойке и выставил корзину на прилавок. Тяжёлую, набитую так, что зажимы торчали из-под крышки стерилизатора, а шовный материал примостился сверху, как вишенка на торте.

Мысленно прощался с куском кредитных денег. Серьёзным куском, от которого блокнот с белочкой содрогнулся бы всем корешком, без которого оставаться полевым госпиталем было уже нельзя.

— Вот, — сказал я. — Беру всё.

Мужик даже не шелохнулся. В руки сканер штрих-кодов не взял, за пакетом не полез, чек пробивать не начал. Ничего из того, что обычно делает продавец, когда покупатель говорит «беру».

Вместо этого он скрестил руки на широченной груди, от чего рукава рубашки натянулись на бицепсах, и посмотрел на меня. Оценивающе, с ног до головы, задержавшись взглядом на куртке, потом на кроссовках, а потом снова на лице, молодом, двадцатиоднолетнем, небритом и уставшем.

И я увидел, как в его глазах происходит тот мгновенный расчёт, который производят люди, привыкшие определять статус собеседника по внешним признакам.

Дешёвая куртка, такая же дешёвая обувь, мальчишеский возраст.

Корзина — серьёзная, профессиональная, набранная с пониманием, и это пока ничего не значит, потому что набрать может любой, а вот заплатить…

— А ты чьих будешь, парень? — спросил он.

Я моргнул.

— В смысле — чьих?

— В прямом. Из какой Гильдии? — он чуть подался вперёд и приподнял подбородок, обнажив короткую бычью шею, перетянутую золотой цепочкой. — Кто тебя прислал, студент?

— Никто не прислал. Покровский я. Частный Пет-пункт на Садовой.

Мужик уставился на меня так, будто я только что сообщил, что прилетел с Марса и хотел бы купить скальпель для вскрытия метеоритов.

— Частный, — повторил он, и это слово в его исполнении прозвучало так, как звучит слово «бездомный» в устах владельца отеля. — Пет-пункт, значит.

— Пет-пункт, — подтвердил я.

Он посмотрел на корзину, задержав взгляд на автоклаве, зажимах и наборе скальпелей в кожаном чехле, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение, потому что содержимое корзины не вязалось с тем, что он видел перед собой.

А потом он усмехнулся. И усмешка перетекла в смешок, а смешок — в откровенный, от души, раскатистый хохот, от которого его мощная грудная клетка заходила ходуном, а печатка на пальце звякнула о край прилавка.

Отсмеявшись, мужик вытер глаза тыльной стороной ладони, шумно выдохнул и протянул руку к моей корзине. Не пробить, а отодвинуть. Брезгливо, двумя пальцами, как отодвигают что-то ненужное с края стола.