В этот, последний день, Эрвин поражался тому, как воодушевлены солдаты. Вечно суровые, сегодня — чуть не смеются, все делают быстро, в охотку. Эрвин злился и завидовал им. Тьма бы вас!.. Где вы смелость берете⁈ Я от тревоги весь день мерзну, как мокрый щенок. Не могу взять кубок так, чтобы не расплескать. Если сижу, то все равно, что на углях. Пытаюсь поесть — как будто запихиваю камни в глотку. А вам все ни почем!.. Улыбаетесь!.. Как это выходит⁈
Невидимая альтесса нежно гладила по спине. Мерзнешь, любимый? Дай, обниму тебя покрепче! Завидуешь? Не завидуй, душа моя. По-твоему, от храбрости они такие бодрые? Напротив, от незнания и глупости. Они, видишь, не знают, а верят. Во всякую чушь верят: в победу, славу, трофеи, в тебя… Можешь представить такое? Ты-то умница, ты-то знаешь, как будет… А они — слепые овечки со своей верою. Так легко их вести — куда угодно, хоть в столицу, хоть на плаху!.. Не завидуй им, родной: у них есть вера, зато я — только с тобою. Никому тебя не отдам, слышишь? Никому!..
* * *
— Прошу вас, матушка, никаких прощаний!.. — сказал Эрвин, войдя в отцовскую спальню.
Леди София Джессика поднялась ему навстречу.
— О чем ты, глупое дитя?.. Я позвала тебя для нравоучений!
С того года, как пропал Рихард, герцогиня носила только черное с платиной. Однако сегодня — по случаю нравоучений — надела платье из алого шелка, и помолодела примерно на полжизни.
Обняла Эрвина чуть крепче, чем обычно, отстранилась, властно взмахнула ладонью:
— Садись, слушай воспитательную речь.
Отец, лежащий в тени, заговорил первым. Слова — глухие и скрипучие — все же были различимы:
— Мы гордимся тобой.
Привычная к роли посредницы меж Десмондом и гостями, леди София Джессика перевела:
— Ты совершенно несносен, знаешь об этом? Всем забил головы этим своим походом, никто и слышать не хочет ни о чем, кроме войны! С тем, как подвешен твой язык, лучше было тебе сделаться епископом. Определенно, вышло бы больше проку.
— Твои первые шаги полководца обнадеживают, — сказал отец.
Мать растолковала:
— Меж тем, твое войско никуда не годно, дорогой. Они только едят и сквернословят, и топчут прекрасные луга долины — более ничего. Двадцать тысяч сытых бездельников изо дня в день маршируют и машут деревянными мечами… Какое падение нрава! Я не могу видеть этого, спасаюсь только игрою на клавесине.
— Одобряю твои назначения, — продолжил лорд Десмонд, леди София исправно перевела:
— Блэкберри — кормилец, Лиллидей — наставник? Сумел запрячь в телегу двух старых упрямцев — и рад? Так проявляется твоя хваленая ирония?.. А Деймон — я не в силах даже понять, какова его должность! Ты пожаловал ему чин будущего прославленного героя?.. О боги! Любой, кроме самого Деймона, поймет, что ты над ним издеваешься!