— Да говорю тебе, это он. Я вчера видел его изображение в вечернем выпуске «Имперского вестника». Там еще писали про Нулевую лицензию.

— Не похож он на человека, из-за которого Совет Двенадцати собирался вне очереди. Обычный парень. Если честно, я ожидал кого-то… не знаю… постарше, что ли.

— Может, поэтому и собрался. Если бы выглядел как герой древних легенд, было бы слишком скучно.

Последняя фраза прозвучала настолько искренне, что я невольно улыбнулся. Не потому, что меня похвалили. Просто впервые за несколько дней услышал разговор людей, которые не пытались произвести впечатление друг на друга. Они не строили политических комбинаций и не оценивали возможную выгоду. Они просто обсуждали новость, которая неожиданно оказалась живым человеком.

Кассий заметил мою реакцию.

— Что тебя развеселило?

— Сам не знаю. Наверное, приятно выяснить, что хотя бы часть Империи воспринимает меня не как государственную проблему, а как повод поспорить во время перемены.

— Цени этот момент, — тихо сказал Кассий. — Очень скоро найдутся люди, которые захотят проверить слухи не разговорами, а делом. Любая Академия — это место, где репутация рождается быстро, но подтверждать ее приходится каждый день.

Высокий мужчина остановился в нескольких шагах от нас и несколько секунд молча рассматривал меня. В его взгляде не чувствовалось ни настороженности, ни восхищения. Так обычно смотрят опытные мастера на незнакомый механизм, пытаясь понять не его внешний вид, а принцип работы. Он не торопился начинать разговор, словно намеренно давал тишине сделать часть работы за него. Даже студенты, еще минуту назад негромко переговаривавшиеся между собой, теперь наблюдали за происходящим в полной тишине.

— Максим Воронцов, полагаю, — произнес он наконец спокойным, глубоким голосом. — Признаться, я рассчитывал познакомиться с вами при совершенно иных обстоятельствах. Обычно будущие студенты переступают порог Академии в начале учебного года, а не по личному приказу Императора. За тридцать один год моей работы подобное происходило всего дважды, и оба раза последствия ощущались далеко за пределами этих стен.

Он протянул руку не для официального приветствия, а совершенно по-человечески. Его ладонь оказалась крепкой, теплой и неожиданно мозолистой, словно этот человек гораздо чаще работал собственными руками, чем подписывал бумаги.

— Меня зовут Алексей Миронович Орехов. Для большинства здесь я просто ректор. Иногда преподаватель. В особенно тяжелые дни — человек, которому приходится объяснять студентам, почему взрывать учебные корпуса считается плохой академической традицией.