— Или ты думаешь, я буду под окнами торчать, как пацан? — шепчет. — Когда я говорю: "выходи", ты выходишь. Или, клянусь, следующую неделю проведёшь в подвале. Без света, без телефона, без права слова.

— Просто тебя не поймёшь, — бросаю, нарочито равнодушно, даже слегка усмехаясь. Хотя внутри всё пульсирует от дикого, необъяснимого желания. Его изобретательность пугает — но не отталкивает. Есть что-то такое… как будто чем сильнее я от него отрываюсь, тем глубже он в меня проваливается.

Он шумно выдыхает. Его губы дрожат от сдерживаемого гнева. Пальцы в моих волосах — не ласка, а ярость, готовая сорваться с цепи.

— Тебе нравится мучить меня, да? — голос стал низким. — Нравится смотреть, как я бегаю за тобой?

— Бегаю? — я фыркаю. — Мне казалось, это я сижу, как собака на привязи. Удобно, да? Трахать преданную собачонку.

— Я никогда не относился к тебе как к собаке.

— Правда? А кто маячок мне подложил? А на поводок кто посадил?

— Осторожней, Аня… — в его голосе зреет что-то опасное. - Я ведь могу показать...

Не успеваю подумать, как он резко тянет меня за волосы, и прежде чем я успеваю отпрянуть, его губы впиваются в мои — грубо, хищно. Не поцелуй, а захват. Я задыхаюсь от напора, от жадного, злого поцелуя, от запаха его кожи, от щетины, царапающей лицо. Но не отталкиваю. И не сопротивляюсь.

Его ладонь горячая, сильная, чуть дрожащая. Скользит по бедру, давит на колено, заставляя раздвинуть ноги.

— Слабо быть грубым, да? — выдыхаю, глядя ему в глаза. — Признайся, ты бы хотел жениться на мне, как настоящий ненормальный.

Он замирает. Дышит шумно, будто после бега. Потом — отстраняется. Его рука соскальзывает с моего бедра, и он резко, почти с отвращением, откидывается назад, будто сбрасывая наваждение.

— Ты… — он тяжело дышит, стиснув зубы. — Ты сведёшь меня с ума.

— Ну, бей, раз не знаешь, что сказать, — шепчу в упор, вызывающе. В груди всё горит — от обиды, от желания, от власти, которую я вдруг почувствовала.

Он подаётся вперёд, но не поднимает руку. Вместо этого резко хватает мои запястья, прижимая к сиденью, вглядываясь в лицо — в бешенстве, в сомнении. И, что пугает больше всего, в боли.

— Ты меня ударил, — шепчу, глядя в его тёмные глаза. Глаза, в которых пылает всё: ярость, страсть, зависимость.

— Я тронул тебя, потому что иначе ты не слышишь, — медленно произносит он. — Аня… ты не понимаешь, во что превращаешь меня.

И его губы вновь находят мои — уже без злобы, но с той же жесткостью. Сдерживаемой, мучительной. Этот поцелуй — как клятва. Как предупреждение. Как мольба.