Ублюдок, я обязательно тебе отомщу.
Глава 24.
Я не спал. Вторую ночь подряд. Лежал на спине, смотрел в потолок, считал трещины и слышал, как гулко отбивается кровь в висках.
Что я наделал?
Каждый раз, когда закрывал глаза — видел её лицо. Не то, которое выгибалось подо мной. А то, что было потом. Когда она дрожала, не от страсти — от ужаса. Когда, натянув на себя шмотки, вывалилась из машины как выброшенный мусор. Не сказала ни слова.
Она ведёт себя так, будто меня нет. Ходит по магазину, как тень. Отвечает односложно, ровно. Глаза — стекло. Не бьёт, не орёт, не уходит. Просто больше не видит.
И это сводит меня с ума.
Я бы предпочёл, чтобы она плевалась, била посуду, орала, что ненавидит. Но она — молчит. Терпит. И это хуже любого крика.
На шестой день не выдерживаю. Подхожу, ставлю ладонь на её плечо — и вижу, как она сжимается, будто снова готова к удару.
— Ты всё ещё боишься меня? — спрашиваю тихо.
Она молчит.
— Ты же знаешь, что я не трону тебя, если ты не захочешь. Не трону без... — Я запинаюсь. — Без позволения.
Аня поворачивается, в глазах — колючий лёд.
— Поздно. Всё, что ты хотел, ты уже взял.
Я вдыхаю через нос. Пальцы дрожат, но я держусь.
— Я дам тебе передохнуть, но потом возьму то, что принадлежит мне. Ты принадлежишь мне!
Она только усмехается, и я как ошалелый занимаюсь делаами, стараясь не трогать ей, но не выдерживаю на пятый день, как одержимый мчусь, чтобы сделать то, чего бы никогда не сделал кому – то другому.
Я вхожу в ее спальню— и не спрашиваю. Просто запираю дверь за собой.
Она резко разворачивается на кровати, словно вообще меня не ждала. Улыбка, с которой она пялилась в телефон, тут же пропадает. На лице лишь страх и ненависть.
— Ты дал мне неделю!
— Знаешь, что самое паршивое? — говорю медленно, шаг за шагом приближаясь. — Что ты врёшь. Себе врёшь. Мне врёшь. А когда кончаешь, аж выгибаешься — но всё равно делаешь вид, что тебе плевать. Тебе понравилось. Отлижи я тогда тебе, погладь, поцелуй, ты бы сразу простила и не вспоминала бы это.
— Это не правда, — бросает. — Я ничего такого не ждала.
— Правда? — я сжимаю челюсти. — Сейчас проверим.
Она хочет вывернуться, но я хватаю за руку, притягиваю, нависаю. Она упирается, дёргается — но без крика, без истерики. Просто — холодная ярость.
— Не трогай! Не здесь! А если узнают.
— Плевать, плевать, иди ко мне… Дай сделать то, что я должен был сделать в тот день.
— Не трогай.
Она смотрит в глаза. Долго. Молчит. Потом почти шепчет:
— Ненавижу тебя.
— Хорошо. — Я медленно сползаю к ее животу и она распахивает от удивления глаза. — Терпи.