И вдруг всё меняется.
Она поднимается. Сбрасывает мою хватку.
Садится на меня.
Я замираю.
Она скользит вниз — медленно, уверенно, глубоко. Движется не как жертва, не как та, кто просит ласки.
Как женщина, забирающая себе силу.
Себя.
Меня.
Я держу её за бёдра с той же невыносимой силой, с какой до этого держал внутри себя страх, тень потери.
Я не могу до конца осознать: она здесь. Живая. Рядом.
Именно сейчас она принадлежит мне.
И именно это — разбивает изнутри.
Её движения — размеренные. Тяжёлые.
Она не спасается.
Она втаптывает меня в кровать.
Словно говорит:
«Вот я. Вот ты. Живые. Сейчас. Вместе.»
Мы сбиваемся в дыхании, в ритме, в сознании.
Наши лбы соприкасаются. Я чувствую, как в ней дрожит всё, что я должен был сохранить.
Как в ней гудит жизнь, которую я едва не потерял.
И вдруг, в самой сердцевине этой бури, она шепчет:
— Разведись.
Я замираю.
Слово бьёт в живот. В грудь. В разум.
— Что?.. — спрашиваю не сразу. Не верю.
Она смотрит в глаза — спокойно, прямо.
С той тихой твёрдостью, которую не выкрикнешь в ссоре, но которой хватает, чтобы изменить всё.
— Разведись. Или оставь меня в покое.
Глава 21.
Он молчал.
Долго, слишком долго, просто смотрел на меня. Его глаза оставались тёмными, почти стеклянными, но я ясно ощущала, как внутри него начинает закипать что-то густое и чёрное. Как медленно поднимается эта вязкая, едкая злость, похожая на мазут, готовый прорваться наружу. И когда я уже почти сделала шаг назад — он вдруг рассмеялся.
Глухо. Грязно. Так смеётся человек, которому нечего терять. Смех этот был как пощёчина — не громкий, но такой, что от него сжимается живот.
— Русская ведьма… — выдохнул он, не переставая улыбаться криво, с издёвкой. — Ты правда решила, что можешь диктовать мне условия? Серьёзно?
Я ничего не ответила. Только сжала зубы так сильно, что челюсть заныла. Он это видел, знал, и всё равно шёл дальше, словно выговаривал приговор.
— Тебя никто из нормальных мусульман не возьмёт в жёны. Никто, слышишь? Потому что ты — огонь и проклятье. Слишком много в тебе яда. Слишком много тебя самой.
Удар был точный, с размахом. И всё же я стояла, не двигаясь. Только в груди всё начало кипеть от бессилия, от желания — ударить, закричать, разорвать.
— Хочешь ультиматумов? — продолжил он, медленно, почти ласково. — Ладно. Получай. С этого дня каждый твой самовольный выход из магазина — увеличивает срок нашего договора на один день.
Я вскинулась.
— Это нечестно! — выкрикнула, резко вставая, как от выстрела.
Но он тут же шагнул вперёд. Его голос сорвался на рык, в котором смешались злость и раненая гордость: