Потом было всё.
Запах гранат. Слезы на холодном кафеле. Паспорт в огне. Его крик. Его пощёчина. Моя ненависть. Его ревность. Его брат. Его сыновья, которые стали для меня не просто чужими детьми, а болью его сердца. И мои слёзы. Горькие, детские. Когда казалось — я не справлюсь.
Но я справилась.
Я прошла через это. Через страх, через боль, через одиночество и недоверие. Через его молчание и жестокость, через свою упрямую любовь и слабость. Через предательство, смерть, прощение. Через всё.
И если бы меня сейчас спросили — хочу ли я пройти это снова? Хочу ли я снова пережить унижение, ту ночь, те недели в клетке, тот страх, когда брат держал на нас пистолет, когда казалось — всё кончено…
Я бы, наверное, закатила глаза. Пошутила бы. Сказала что-нибудь колкое.
Но внутри — знала бы точно.
Да.
Потому что всё это привело меня сюда. В его объятия. В эту постель. В эту точку, где мне впервые по-настоящему спокойно.
Где я — его.
И где он — мой.
Навсегда.
Я бы всё это прошла. Снова.
Через страх. Через боль. Через кровь и ложь.
Лишь бы оказаться здесь.
С ним. В этой палате.
Беременная.
Живая.
Любимая.
Он вдруг замирает, тихонько целует в висок, будто почувствовал, о чём я думаю.
— Ты себя нормально чувствуешь? — спрашивает. Голос — низкий, хриплый, немного сонный.
— Рана пульсирует, но мне хорошо, — шепчу в ответ, не открывая глаз. — Даже слишком.
— Это плохо?
— Это… страшно. Потому что я не хочу, чтобы заканчивалось.
Он ничего не отвечает. Только прижимает меня крепче.
И этого — достаточно.
— Я не откажусь от сыновей, — говорит он вдруг.
— Я этого и не жду, — открываю глаза, смотря на его серьезный профиль.
— Я думал… Сказать им про Камиля. Всё. Но, знаешь… пусть лучше ненавидят меня, чем мать.
— Почему они должны тебя возненавидеть?
— Я разведусь с ней. И заберу их. Разрушу их привычный мир. И потому что ты будешь в нём. Станешь им новой матерью. Так что нас ждёт весёлая жизнь.
— Тебе не кажется, что это жестоко, отбирать детей у матери.
— Она сможет их видеть, но жить они будут с нами.
— Похоже, пуля зря прошла навылет, — бормочу. Он смотрит строго, но уголок его губ всё же дёргается.
Я понимаю: да, всё сложно.
И да — теперь нас уже не двое.
— Очевидно мне предстоит применить весь свой педагогический талант, чтобы найти общий язык с двумя подростками.
— Ань.
— Что?
— Я люблю тебя.
Нежность топит с головой, в груди образуется горячая патока, которая растекается по венам, заставляя прослезиться.
— А я тебя, мой одержимый Тигран.
Эпилог.
— Кто бы мог подумать, что я буду сидеть на трибуне в этом дурацком шарфе, — раздражённо бурчит Тигран, не отрывая взгляда от поля. Шарф действительно нелепый — ярко-синий, с гербом команды, за которую теперь играет наш младший. Он смотрится на нём почти комично, но, честно говоря, я люблю, когда он такой — ворчащий, поглощённый, но рядом.