Пододвигает стул, садится рядом. Смотрит на меня долго. Так, что становится неловко.

— Придётся нам пережить ещё одну твою свадьбу.

Теперь смеюсь я.

Тихо, осторожно. Больно. Но всё равно тепло.

— Получается, ты можешь иметь детей… — шепчу.

— Получается, могу, — отвечает он просто.

— Ты… рад?

Я стараюсь не дышать, пока он молчит. С его характером он может сейчас предложить ДНК-тест или вообще отстраниться.

Но он говорит:

— Я в шоке, если честно. Я думал, ты будешь принадлежать мне одному. А теперь тебя придётся делить… с кем-то ещё.

— Охо-хо, бедный. Несчастный. Ну так и быть… помоешь посуду — и вечерний минет тебе обеспечен.

Он усмехается. Поднимает руку, проводит пальцем по моим губам.

Я ловлю его и чуть прикусываю. Он хмыкает.

— Отдыхай, Ань. Если что — звони сразу.

— Стой, — дёргаю его за рукав, не давая уйти. — Полежи со мной.

— Ждал, когда попросишь.

— Сволочь, — шепчу. Он снимает кофту, ложится рядом, аккуратно обнимает, прижимая к себе.

Между нами тишина.

Спокойная. Без паники. Без претензий.

Он рядом. Лежит на боку, одной рукой обнимает меня за талию, другой осторожно гладит по волосам, будто успокаивает кого-то, кто и не просил быть успокоенным.

Я не двигаюсь.

Даже дышу тише, чем обычно — просто потому, что так хорошо.

Так по-настоящему спокойно.

Не бурно, не страшно, не как тогда — в подсобке, в темноте, с грохотом двери и с дрожащими коленями.

Сейчас — тишина.

И я в ней — как в коконе.

Мне комфортно с ним.

Непозволительно комфортно.

С тем самым Тиграном, который мог однажды разбить мне лицо о стену, а потом — поцеловать так, будто я его спасение.

С тем, кого я боялась, кого ненавидела, кто стал для меня самой страшной опасностью… и самой светлой близостью.

Я вспоминаю.

Первый день в магазине. Её. Точнее — себя, той. Растерянной, в дешёвой одежде, с глазами, полными страха. А он — как грозовая туча. Молчаливый, с глазами цвета чая и холодом, который обжигал хуже кипятка. Запах табака. Кожаная куртка. Жесткие линии скул. Он смотрел на меня, как на нечто несоразмерное миру, который он контролирует.

Я помню, как не знала — уйти или остаться. Как сжимала руки за прилавком, когда он заходил, не зная, что боюсь и хочу одновременно.

Потом — та ночь. Та, после которой я стала другой. Не сразу — но точно. Ночь, когда он впервые дотронулся до меня не как хозяин, а как мужчина, с болью, с яростью, с таким отчаянием, которое невозможно сыграть. Поцелуй — не ласка, а почти пощёчина. Боль — не наказание, а признание. Тогда я думала, что сломаюсь. А оказалось — это был момент, когда я начала меняться.