— Операция прошла успешно, — говорит. — Рустам хорошо реагирует на терапию. Прогноз обнадёживающий. Ваша супруга почти не отходит от него. Камиль тоже чувствует себя хорошо.

— Его здоровье меня волнует меньше всего, — обрываю. — Он больше не сбегал?

Ришат мнётся. Отводит взгляд.

— Мне… не очень нравится, что его приходится держать под замком. И забор костного мозга идёт насильственно...

Я смотрю на него. Спокойно. Долго.

— Я же вам объяснил ситуацию. Как только Рустам поправится — мы его отпустим. Он в суд не подаст. Как кстати вам новая квартира? — ситуацию с Камилем пришлось решать радикально. Ришат был против, но новое жилье позволило договориться.

Молчит. Потом вдруг тихо вздыхает.

— Мне... очень понравилась квартира. Жена и дети в полном восторге.

Я киваю.

— Тогда вы меня понимаете. Иногда, чтобы защитить тех, кого мы любим, приходится идти на крайние меры.

Он молча соглашается.

Я прохожу мимо палаты Камиля, даже не глядя. За эти три месяца мы с братом так и не сказали друг другу ни слова. Я боюсь, что если заговорю — задушу его собственными руками.

На выходе из клиники звонок. Телефон вибрирует. Я вытаскиваю, открывая сообщение от Ани. Селфи с лекции. Она и какая-то подружка, улыбаются, за спиной — профессор в традиционной мусульманской одежде.

«Вы повсюду.»

Улыбаюсь. Пальцы сами печатают:

«Расистка. Накажу ночью.»

Сажусь в машину. Почти полдня кручусь по делам. И среди прочего — заезжаю за подарком на свадьбу Амира с Алиной. Осталось всего пару часов, а нужно еще заехать домой за Аней. Она долго сопротивлялась, когда я привез её на новую квартиру недалеко от вуза, в который она поступила. Все хотела жить в общаге, но и отказать не смогла. Она с характером, но лишний раз не включает его. Особенно когда спорит со мной.

Машины с охраной оставляю у подъезда, а сам поднимаюсь домой.

Уже с порога слышу восточную музыку. Не громко, но ритмично. Смешно — в этом доме она звучит как-то иначе. Словно отражение того, что между нами. Словно протест против всего традиционного, которое мне навязывали годами.

Я захожу в гостиную.

И замираю.

Аня — в одних трусиках, светлых, тонких, почти прозрачных. Стоит у плиты, что-то задвигает в духовку, а из колонок льётся восточный ритм. Бёдра двигаются в такт — лениво, расковано, будто не осознавая, как сводят с ума. Или наоборот — слишком хорошо осознавая.

Я замираю в дверях.

Сердце грохочет. Горло пересыхает.

Чем ниже она наклоняется, тем отчётливее я вижу то, во что так жадно вхожу, когда она подо мной. Эти трусики — скорее намёк, чем преграда. Сплошной соблазн. Круглосуточный грех.