— А люди, помнящие слишком хорошо?

— Иногда становятся непригодны к работе.

— Вы пригодны?

Ратников посмотрел на него без выражения.

— Я умею выбирать, когда помнить.

Он ушёл. Руднев остался у окна ещё на несколько секунд, пока станция не ушла назад и штору снова не закрыли. В купе стало темнее. Но теперь темнота была полна лицами.

Под утро его всё-таки сморило. Не сон даже, а короткое падение, в котором стук колёс смешался со стуком машинки. Ему снилась сводка НКПС, где вместо станций были фамилии: Соколов, Руднев, Орлова, Лапшин, Лосев, Кравцов. Напротив каждой — пометка: оставить, задержать, закрыть, проверить, использовать. Потом появилась маленькая девочка на чемодане и спросила: «А меня куда?» Он пытался найти её в сводке, но там не было её имени, только номер состава, и он не мог понять, какой строкой спасают ребёнка, если ребёнок в бумаге не указан.

Проснулся он от того, что поезд начал замедляться, но на этот раз без тревоги в коридоре. Кравцов сидел напротив, уже с фуражкой на коленях.

— Подъезжаем, — сказал он.

— Москва?

— Скоро.

Руднев сел. Тело сразу напомнило обо всём: рёбра, голова, пальцы, губа, спина. Он проверил внутренний карман. Записка капитана была на месте. Кравцов заметил движение, но ничего не сказал.

— Задержанный? — спросил Руднев.

— Молчит. Ратников говорит, в Москве разговорят.

— Второй доклад?

— Ратников отправил предупреждение по своему каналу. Но если встречная версия уже пришла раньше, предупреждение только добавит к ней спор.

— Значит, там нас уже ждут.

— Нас всегда кто-нибудь ждёт.

Поезд вошёл в предмосковные пути. За шторой стало светлее, хотя солнце ещё не поднялось высоко. Сквозь щель Руднев видел серые строения, стрелки, будки, составы, складские площадки, людей в шинелях, дым, трубы, тёмные окна. Москва приближалась не как город, а как узел, куда сходятся все линии: фронт, тыл, страх, власть, бумаги, сводки, судьбы. Где-то там, за этими путями и станциями, была Лубянка — слово, которое в сознании Андрея из будущего имело вес целой исторической бездны. Для Павла Руднева это было не музейное понятие, а центр системы, в которой он служил и которая едва не перемолола его как удобную косточку в чужом механизме. Теперь он ехал туда не свободным, не оправданным, не героем, а проверяемым источником под охраной, с инструкцией не дать взять его живым посторонним.

Поезд остановился не на обычной людной платформе, а на служебном пути. Двери открыли только после проверки. Сначала вышли люди Ратникова с пакетом. Потом сам Ратников. Потом Кравцов. Потом Руднев, поддерживаемый под локоть, хотя он пытался идти сам. Воздух Москвы ударил в лицо смесью угля, сырости, железа, дыма и огромного города, который ещё держался, ещё работал, ещё не знал всего, что впереди, но уже был напряжён до предела.