Утром, которое он определил как утро только по тому, что принесли более жидкую кашу и чай вместо воды, дверь открылась, и вошёл Ратников. Не один. С ним был Кравцов, а за ними — сотрудник с тонкой синей папкой. На лице Ратникова ничего не изменилось, но Руднев уже научился видеть, когда майор приходит не просто с очередным вопросом, а с изменением положения.

— Орлова в Москве, — сказал он.

Руднев не ответил сразу. Внутри что-то сжалось и одновременно отпустило.

— Жива?

— Да.

— Здорова?

— Относительно. Устала. Не спала. Под медицинским наблюдением не нуждается. Пока.

— Допрашивать будут?

— Уже начали опрос. Не допрос.

Кравцов, стоявший у двери, тихо хмыкнул.

— Разница есть, Павел Андреевич. В Москве её любят подчёркивать, когда хотят, чтобы человек не успел понять, что находится внутри той же комнаты.

Ратников бросил на него короткий взгляд.

— В данном случае разница будет соблюдена. Орлова проходит свидетелем, не обвиняемой. По крайней мере, пока её собственные слова не создадут иного основания.

— Утешили, — сказал Руднев.

— Я не утешаю. Я предупреждаю. Вас могут поставить рядом на сверку, если она подтвердит ряд обстоятельств. Не очная ставка. Не столкновение обвиняемых. Сверка памяти.

— С чьей стороны?

— С обеих. Она помнит прежнего Руднева. Вы утверждаете, что помните не всё. Это полезно проверить.

Вот оно. Не только Орлова как свидетель. Орлова как зеркало. Женщина, которая могла отличить Павла Руднева до ареста от того, кто сидел сейчас в его теле. Лосев заметил изменение из логики схемы. Ратников — из профессиональной подозрительности. Нина могла заметить иначе, опаснее: по интонации, паузе, взгляду, по тому, что прежний Павел сказал бы грубее, а нынешний отвечает так, будто каждый раз выбирает между двумя языками. Руднев почувствовал уже знакомый холод под рёбрами.

— Она может сказать, что я изменился, — произнёс он.

— Она уже сказала, — ответил Ратников.

Кравцов посмотрел на Руднева чуть внимательнее, будто ждал его реакции.

— И?

— И добавила, что после того, что с вами сделали, было бы странно, если бы вы не изменились. Это пока помогает.

Пока. Всё опять держалось на этом слове.

Опрос Орловой проходил не в комнате без окон, а в небольшом кабинете на другом этаже. Руднева туда повели не сразу. Сначала он ждал под охраной в соседнем помещении, где на столе лежала стопка чистых листов, но никто не предлагал ему писать. Через стену голосов не было слышно. Москва умела делать комнаты, в которых даже соседнее слово становилось недоступным. Руднев сидел, положив перебинтованные руки на колени, и пытался подготовить себя к встрече. Это было нелепо: к допросам его готовили, к проверкам — тоже, к смерти он почти привык мысленно возвращаться каждый день. А к разговору с женщиной из отдела связи, которая помнила не его, а человека, чьё тело он занимал, подготовиться было невозможно.