— Фамилия сотрудника?

— Не уверена. Кажется, Куликов. Из внутренней связи. Но он мог быть не тот, за кого себя выдавал.

Ратников поднял глаза.

— Почему?

— Он слишком хорошо знал, где у нас лежат журналы, но неправильно назвал старшего по смене. Свои так не ошибаются.

Кравцов, стоявший у стены, едва заметно посмотрел на Руднева. «Свои так не ошибаются» — это уже звучало как вывод человека, привыкшего различать порядок не хуже следователя. Нина не была просто перепуганной машинисткой или канцелярской исполнительницей. Она видела свой участок. И, возможно, именно поэтому Лапшин выбрал её как мост, не превращая в соучастницу.

— Руднев знал об этом случае? — спросил Гордеев.

— Да. Я сказала ему позже.

— Почему?

Она впервые опустила глаза.

— Потому что он уже спрашивал о поздних номерах. Он хотел понять, когда некоторые бумаги появились на самом деле, а не когда их внесли в журнал.

— Он просил вас подделывать регистрацию?

— Нет.

— Утаивать документы?

— Нет.

— Передавать ему пакеты без номера?

— Нет.

— Что он просил?

Нина подняла глаза и посмотрела прямо на Руднева. Не долго, но достаточно, чтобы он почувствовал: следующий ответ важен не только для протокола, но и для того Павла, которого она помнит.

— Он просил не верить бумаге только потому, что она лежит в правильной папке.

Стенографистка застучала клавишами. Гордеев сделал пометку. Ратников, кажется, даже не моргнул, но Руднев увидел, как его пальцы чуть сдвинулись на столе. Формулировка была опасно близка ко всему, что они теперь пытались доказать.

— Точная фраза? — спросил Ратников.

— Нет. Моя. Он говорил грубее.

— Как?

Нина чуть заметно улыбнулась устало.

— «Нина Сергеевна, бумага не становится честной оттого, что её подшили ровно».

Кравцов тихо фыркнул.

— Похоже на Руднева, — сказал он.

Гордеев посмотрел на него.

— Вы подтверждаете интонационное соответствие?

Кравцов поморщился.

— Я подтверждаю, что подследственный и до травмы умел быть неприятным.

— Запишите, — сказал Ратников стенографистке почти невозмутимо.

Руднев неожиданно почувствовал, как внутри отозвалось нечто похожее на больную благодарность. Не за шутку Кравцова, а за то, что прежний Павел на несколько секунд стал живее. Не объект, не тело, не сосуд для сознания Андрея, не фотография с пометкой «закр. после Б.», а человек, который говорил грубее, чем следовало, раздражал людей, не верил ровно подшитым бумагам и, возможно, уже тогда понимал то, что Андрей теперь формулировал языком будущего.

— Павел Андреевич, — сказал Ратников. — Вы помните этот разговор?

Руднев закрыл глаза на секунду. Нина у шкафа. Регистрационные книги. Пыль. Лампа. Он стоит рядом, слишком близко или нет? Она держит лист. Он говорит что-то про бумагу. Да. Была сцена. Но не вся.