— Где этот запрос? — спросил Гордеев.

— Не знаю. Он прошёл как черновой, без полного номера. Я сделала отметку в рабочем блокноте, потому что Михаил Григорьевич раньше просил запоминать такие вещи.

— Блокнот?

— Остался в отделе связи. Или должен был остаться. В верхнем ящике моего стола, под запасной лентой для машинки.

Кравцов тихо выругался.

— Если Мещеряков успел...

— Не успел, — сказал Ратников. — После истории с Орловой я распорядился опечатать её стол. Но я не знал, что искать. Теперь знаем.

Он сделал пометку и передал короткое распоряжение сотруднику у двери. Тот вышел. В кабинете снова стало тихо. Руднев чувствовал, как меняется вес Орловой. Она уже не просто свидетельница, которую едва не сломали готовым признанием. Она становилась носителем порядка прохождения бумаг. Не содержания. Дороги. А дорога иногда важнее груза.

— Нина Сергеевна, — сказал Ратников. — Почему вы не сообщили об этих странностях раньше?

Она посмотрела на него спокойно, почти устало.

— Кому?

Вопрос был настолько простым, что на секунду никто не ответил.

— Начальству, — сказал Гордеев.

— Майору Жданову, который писал рапорт на Руднева? Мещерякову, который подготовил мне признание? Лосеву, чьи справки проходили среди этих пакетов? Я не знала, кто из них опасен. Михаил Григорьевич исчез. Павел Андреевич был арестован. Я думала, если скажу не тому, меня не успеют даже спросить.

Гордеев хотел что-то уточнить, но Ратников поднял руку.

— Ответ принят.

Руднев смотрел на Нину и понимал, что в её словах нет героической бравады. Она действительно боялась. И правильно боялась. В здании, где протокол мог появиться раньше объяснения, а исчезновение — позже запроса о связях исчезнувшего, молчание иногда было не трусостью, а единственным способом дожить до того, кто спросит иначе. Лапшин учил её помнить фамилии. Павел втянул её в проверку номеров. Андрей теперь пользовался тем, что они оба сделали до него. Пользовался чужим доверием, чужим страхом, чужой смелостью, чужими недоговорённостями.

После основной части опроса Ратников разрешил короткую сверку между ними. Не свободный разговор. Каждый вопрос через него. Но всё равно это было больше, чем Руднев ожидал.

— Нина Сергеевна, — сказал майор. — Опишите поведение Руднева за последние дни до ареста.

Она задумалась.

— Он стал резче. Хотя и раньше был не мягким человеком. Меньше спал, чаще спрашивал не содержание пакетов, а кто принёс, кто зарегистрировал, кто требовал срочности. Один раз сказал, что если его будут обвинять, надо смотреть не на то, в чём обвиняют, а кому это обвинение закрывает дыру. Я тогда решила, что он переутомился.