— Он говорил о немцах?

— Да. Но не так, как в протоколе. Он говорил, что немецкая диверсия может быть не началом дела, а концом. Что до взрыва всегда есть бумага, которая ставит людей на место взрыва.

Ратников посмотрел на Руднева.

— Вы это помните?

Он помнил? Не полностью. Но фраза была слишком близка к его нынешним выводам. Кто сказал её первым — Павел до ареста или Андрей после пробуждения, опираясь на будущую логику? Может быть, оба. Может быть, Андрей просто развил то, что Павел уже видел.

— Не точно, — сказал он. — Но смысл узнаю.

Нина добавила тихо:

— Вы ещё сказали: «Если меня закроют быстро, значит, я был нужен не как живой». Тогда я не поняла.

Руднев почувствовал, как у него пересохло во рту. Прежний Павел понимал больше, чем он думал. Он уже ожидал, что его «закроют быстро». Уже видел, что его смерть нужна как функция. И всё равно не успел. Или не смог.

— Павел Андреевич, — спросил Ратников. — Теперь помните?

Перед глазами вспыхнул коридор. Нина стоит у окна отдела связи, за стеклом темно, где-то вдалеке звонит телефон. Павел говорит тихо, почти зло: «Если меня закроют быстро, не верьте скорости. Быстро закрывают не виновного, а дыру». Нина отвечает: «Вы говорите страшные вещи». Павел: «Я поздно начал». Она: «Что?» Павел: «Бояться». Воспоминание оборвалось.

— Да, — сказал Руднев. — Теперь помню. Не полностью. Но помню. Я сказал ей: быстро закрывают не виновного, а дыру.

Гордеев записал. Кравцов, стоявший у стены, смотрел в пол. Возможно, эта фраза била и по нему. Он был тем, кто почти помог закрыть эту дыру.

— Нина Сергеевна, — продолжил Ратников. — Вы считаете Руднева способным на связь с немецкой разведкой?

Вопрос прозвучал резко, но она не дрогнула.

— Не считаю.

— Почему?

— Не потому, что он приятный человек. Он не приятный. Был. — Она запнулась и посмотрела на Руднева. — Есть. Он резкий, угрюмый, иногда говорит так, будто люди вокруг него — плохо составленные документы. Но он не продавал бы немцам страну. Он мог ошибиться. Мог влезть туда, где его раздавят. Мог использовать человека, не объяснив ему всей опасности. Меня, например. Но продать... нет.

Руднев опустил глаза. Слова были слишком тяжёлыми для него. Нина защищала Павла. Не Андрея. Не того странного человека, который теперь осторожно отвечал чужими формулировками, боялся случайно сказать о будущем и иногда смотрел на неё как на улику, а не как на женщину. Она защищала того, кого знала до ареста: угрюмого, резкого, честного в своём неприятном упрямстве. Андрей пользовался этим. Получал от её доверия защиту, хотя не имел права сказать ей: тот Павел, которого вы защищаете, возможно, уже умер в той комнате под лампой, а я — другой человек, попавший в его кости, память и долги.