— Вы сомневаетесь в нём сейчас? — спросил Гордеев.
Нина долго молчала. Потом ответила честнее, чем было безопасно:
— Он изменился.
Руднев поднял глаза.
— Как?
— Вы спрашиваете иначе, — сказала она, уже обращаясь к нему, хотя формально отвечала Гордееву. — Раньше вы били вопросом прямо, как молотком. Сейчас обходите. Раньше вы злились, когда вас не понимали. Сейчас будто заранее знаете, что вам не поверят, и строите фразу так, чтобы она выжила без веры. Раньше вы были... — Она поискала слово. — Уже. Сейчас шире. Но не мягче.
В кабинете стояла тишина. Руднев не знал, что страшнее: что она заметила изменение, или что описала его почти точно.
— Считаете это признаком легенды? — спросил Ратников.
— Нет. Считаю признаком человека, которого пытались убить его собственным именем.
Ратников чуть заметно поднял бровь.
— Сильная фраза.
— Я не для силы сказала.
— Тем более.
Опрос продолжался ещё долго. Нина называла фамилии курьеров, внутренние номера, случаи срочных исправлений, странные звонки, время появления отдельных отметок. Она не всегда была уверена. Иногда сама поправляла себя. Однажды сказала, что могла перепутать день, потому что после начала войны дни в отделе связи слиплись в один. Гордеев отметил это как плюс, не минус: свидетель, который не пытается помнить всё идеально, обычно полезнее подготовленного. Руднев слушал и всё больше понимал, насколько сложной была работа Счетовода. Он не только подменял цифры. Он пользовался скоростью войны, усталостью канцелярии, привычкой принимать срочные исправления, страхом задержать важный пакет, уважением к печати, нежеланием задавать лишний вопрос, когда вокруг рушится фронт. Он прятался не в одном человеке, а в обстоятельствах, которые заставляли честных людей сами обходить осторожность ради дела. И потому разоблачить его было почти невозможно простым арестом. Нужно было восстановить путь бумаги от первого слова до последней подписи.
Когда опрос закончился, Ратников распорядился вывести Нину в отдельное помещение. Но перед этим позволил им обменяться несколькими словами. Не наедине, конечно. В присутствии всех. И всё же это стало почти личным.
— Нина Сергеевна, — сказал Руднев. — Вы не должны были соглашаться тогда. С отметкой.
Она поняла сразу, о чём он.
— Знаю.
— Я не должен был просить.
— Тоже знаю.
Он ожидал упрёка. Но она смотрела на него без злости.
— Павел Андреевич, вы тогда сказали, что если бумага родилась раньше события, потом умрут люди. Я не поверила до конца. Но испугалась, что вы правы. Иногда этого достаточно, чтобы сделать глупость.