— Вы запрещаете мне быть человеком?

— Нет. Я напоминаю, что сейчас любое человеческое вокруг вас быстро становится материалом.

Руднев сел на койку. Усталость навалилась снова, но теперь другая — нравственная, внутренняя. Он действительно пользовался чужим доверием. Нина верила не Андрею, а Павлу. Кравцов искупал не вину перед Андреем, а почти совершённую ошибку в деле Павла. Капитан дал записку не Андрею, а Рудневу как человеку, чья линия уже доказала Берёзовскую. Даже Счетовод охотился на него как на Павла Руднева, ошибку в своей схеме. Андрей был внутри, невидимый, главный и незаконный. Он не имел права признаться. Не имел права отказаться. Не имел права использовать всё это легкомысленно. Оставалось только одно: заслуживать чужое доверие заново поступками, даже если доверие было выдано не совсем ему.

— Блокнот нашли? — спросил он, чтобы уйти от этого.

Ратников кивнул.

— Да. Верхний ящик, под лентой. Там фамилии, даты, внутренние номера. Часть совпадает с тем, что Орлова сказала. Часть ещё проверяется. Есть отметка по черновому запросу Мещерякова до официального исчезновения Лапшина. Это важно.

— Значит, Лапшина начали оформлять исчезнувшим после того, как уже готовили его связи.

— Или имели сведения об исчезновении раньше регистрации.

— Опять основание до события.

— Да.

Ратников убрал выписку.

— Завтра вас будут спрашивать по Лапшину. Теперь с учётом показаний Орловой. Готовьтесь.

— Как можно подготовиться к чужой памяти?

— Бережно. Она у вас теперь не только ваша.

Когда он ушёл, Руднев долго сидел в тишине. Потом взял карандаш и начал писать не доклад, не объяснение, не служебную заметку, а короткие строки для себя, которые, возможно, потом уничтожит: «Нина помнит Павла. Нельзя красть это доверие без платы. Плата — довести дело. Не становиться Павлом полностью. Не стирать Павла собой. Действовать так, чтобы её доверие не оказалось ложным, даже если оно адресовано не тому».

Он посмотрел на написанное и понял, что такие строки нельзя оставлять. Слишком личные. Слишком опасные. Слишком непригодные для комнаты без окон. Он порвал лист на мелкие кусочки, размочил в кружке с водой и только потом выбросил в ведро. Но слова уже остались внутри.

Поздно вечером, когда в комнате стало совсем тихо, он лёг и впервые за долгое время попытался вспомнить жену Андрея. Не как боль, не как сообщение без ответа, а как лицо. Оно пришло не сразу. И это испугало его сильнее, чем многие угрозы. Лицо Нины, увиденное сегодня, было яснее. Голос Нины звучал ближе. Память Павла, чужая, служебная, опасная, начинала заслонять то, что было его настоящей жизнью. Или прежней настоящей. Андрей Соколов растворялся не в 1941 годе вообще, а в конкретных долгах Павла Руднева.