— Запомнили? — спросил Кравцов.

— Да.

— Теперь работайте.

Это прозвучало грубо. Почти бесчеловечно. Но в голосе Кравцова не было равнодушия. Он просто не умел иначе удерживать человека над ямой.

— Вы не обвиняете меня? — спросил Руднев.

— Обвиняю.

Он ожидал, но всё равно вздрогнул.

— В чём?

— В том, что ошиблись. В том, что захотели успеть так сильно, что увидели знакомое раньше незаметного. В том, что Счетовод вас прочитал. А ещё обвиняю себя, Гордеева, Ратникова и всех умных людей в комнате. Дальше что? Всех к стенке? Некому будет ловить следующего.

Руднев молчал.

— Павел Андреевич, — продолжил Кравцов тише, — вы всё хотите быть либо виноватым, либо правым. А сейчас будете третьим. Ошибшимся и нужным. Это хуже. Привыкайте.

После его ухода Руднев долго сидел над чистым листом. Наконец взял карандаш. Пальцы болели, но боль теперь казалась необходимой, почти наказанием, которое можно превратить в работу. Он написал:

«Провал Каменного. Ошибка: выбор цели по максимальному сходству с прежней раскрытой схемой. Противник использовал узнаваемые признаки как приманку. Вывод: анализировать не только количество признаков, но и степень их демонстративности. Вводить правило соседнего риска: при очевидной угрозе проверять менее заметные объекты, где возможен меньший, но реальный ущерб. Не допускать, чтобы метод “Завтра” сам становился основанием для односторонних решений».

Он остановился. Потом ниже, отдельно, не для доклада, но всё же оставив на листе, написал четыре фамилии: Лисицын. Тюрин. Копылова. Шерстнёв. Посмотрел на них долго. Хотел зачеркнуть, чтобы не превращать личную вину в служебный документ. Не зачеркнул. Пусть будут. Пусть Москва увидит, что за корректировкой метода стоят не абстрактные «потери», а люди.

На следующий день Гордеев, конечно, спросит, зачем фамилии в аналитической записке. Ратников, возможно, велит убрать их в приложение. Но сейчас они должны были стоять здесь. Как противовес схемам. Как напоминание, что ошибка Руднева тоже имеет человеческую цену. Как защита от того, чтобы он сам не начал считать итогами слишком похоже на врага.

Ночью он почти не спал. Когда проваливался в короткую темноту, ему снилась Пахомовская: яркая, очевидная, вся в красных отметках, как приманка на столе. Он шёл к ней по рельсам, а за спиной тихо горел Каменный. Он оборачивался слишком поздно. Каждый раз слишком поздно. В одном сне возле горящего склада стояла Нина Орлова и держала регистрационный журнал, в котором вместо номеров были фамилии погибших. В другом — Лапшин сидел за столом в мастерской Лешина и чинил часы без стрелок. «Вы научились видеть наклон, Павел Андреевич, — говорил он, не поднимая глаз. — Теперь научитесь видеть, когда вам показывают наклон специально». Потом часы начинали тикать, но тикали не временем, а именами: Лисицын, Тюрин, Копылова, Шерстнёв.