— Кому сообщали?

— Никому.

— После передачи выходили?

— В коридор. На пять минут. Чай взять.

Кравцов поднял глаза.

— Куда именно?

— В буфетную. Потом вернулся.

— Кто видел?

— Не знаю. Там были люди.

Ратников не давил. Просто перелистнул журнал.

— Почему вы принесли документы сами?

— Товарищ Лаптев распорядился. Сказал, что запрос срочный.

— Лаптев где?

— В шифровальной. На дежурстве.

— Хорошо. Оставьте папку. Вернитесь на место. Никуда из здания не выходить без отдельного распоряжения. С коллегами содержание разговора не обсуждать.

Серов побледнел чуть сильнее, но вытянулся.

— Есть.

Он вышел. Дверь закрылась. Кравцов посмотрел на Ратникова.

— Слишком молодой.

— Возраст не является алиби, — сказал майор.

— И не доказательством.

— Именно.

Руднев молчал. Серов выглядел нервным, но кто на его месте не нервничал бы, оказавшись в комнате с Ратниковым, Кравцовым и человеком с перебинтованными руками, вокруг которого уже выросла особая папка? Молодой дешифровщик мог быть агентом. Мог болтнуть лишнее. Мог встретиться в коридоре с человеком, который умеет вытягивать сведения из полуфразы. Мог оказаться случайной дверью, которую научились открывать чужим ключом, как когда-то сказал Лапшин о Нине. Мог быть вообще ни при чём. После Жданова, Макарова и Каменного Руднев больше не имел права превращать подозрительность в приговор.

— Не только Серов, — сказал он. — Проверить всех. Особенно тех, кто имел доступ к изменению после двадцати двух тридцати восьми. И тех, кто мог сопоставить косвенные признаки. Кто заказал чай в буфетную? Кто был в коридоре? Кто видел, что военный груз не идёт через Дубровку? Кто отправил подтверждение ремонтной бригаде? Кто звонил после нашего решения?

Гордеев записал.

— Серов уже работал с папиросной полоской из документов Орловой, — продолжил Руднев. — У него был доступ к одному из ранних элементов дела.

Кравцов нахмурился.

— Да. Он тогда сказал, что цифры похожи на фрагмент маршрутной таблицы, но без ключа не читаются.

— Что с полоской?

— В материалах. Проверить?

— Да. Не потому, что он обязательно виноват. Потому что теперь любое пересечение важно.

Ратников смотрел на Руднева внимательно.

— Правильно. Не влюбляться в первую фамилию. Даже если она удобно появилась после удара.

Чернов тоже был удобной фамилией. Серов — ещё удобнее. Молодой сотрудник шифровальной группы, выходивший за чаем вскоре после получения закрытого маршрута. Слишком подходящее объяснение. Значит, опасное. Но игнорировать его нельзя. В этом и заключалась новая тяжесть метода: каждый человек становился одновременно возможным виновным, возможным инструментом и возможной жертвой чужого объяснения.