— Нестерову уже ничего не облегчит. Но если мы возьмём не того, настоящий канал останется живым. И погибнет следующий.

Кравцов подошёл ближе.

— А если этот мальчик всё-таки передал маршрут, пока вы любуетесь сложностью человеческой природы?

— Тогда проверка это покажет. Журналы. Звонки. Записки. Контрольные отличия. Кто знал какой вариант. Кому ушла его личная записка. Кто ответил. Кто находился в буфетной. Кто после его выхода звонил. Но если вы сейчас начнёте ломать его, он признается во всём. В Дубровке, в Берёзовской, в немецкой авиации и в убийстве императора Павла. Вам станет легче. Следствию — тоже. А Счетоводу особенно.

Кравцов побледнел от злости.

— Вы думаете, я только ломать умею?

Руднев почувствовал, что перешёл границу. Но отступать было поздно.

— Я думаю, вы умеете ломать быстро. И иногда это выглядит полезнее медленной проверки.

— Павел Андреевич, — произнёс Кравцов тихо, — не забывайте, кто вас вытаскивал после первого протокола.

— Не забываю. Именно поэтому говорю вам, а не молчу.

В комнате стало почти физически тяжело. Серов сидел неподвижно, словно боялся дышать. Гордеев держал карандаш над бумагой, но не писал. Ратников смотрел сначала на Кравцова, потом на Руднева. Возможно, ждал, кто из них первым сорвётся окончательно.

Кравцов отступил от стола. Медленно. Затем повернулся к окну, отдёрнул край шторы и несколько секунд смотрел в узкую полоску ночной Москвы. Когда заговорил снова, голос стал ровнее, но холоднее.

— Хорошо. Проверяйте. Но если он соврал хотя бы в одном существенном месте, я вернусь к разговору.

— Вернётесь, — сказал Ратников. — По моему распоряжению.

Это было напоминание обоим: комната всё ещё принадлежит майору. Не Кравцову с его злостью. Не Рудневу с его нравственным страхом. Не Серову с его стыдом.

Ратников подвинул к себе лист.

— Кирилл Иванович, теперь начинаем сначала. Без попыток защитить себя красивой неполнотой. Вы нарушили порядок. Скрыв нарушение, создали условия, в которых противник мог использовать вас как точку доступа. Это не доказательство сознательной измены. Но и не мелочь. Расскажете всё. Каждый звонок. Каждую записку. Каждую фамилию. Каждый разговор в буфетной. Любую полуфразу. Если решите снова скрыть что-то из стыда, стыд станет последним удобством в вашей жизни. Поняли?

Серов кивнул.

— Голосом.

— Понял.

— Начинайте с первого запроса по Анне Белецкой.

Молодой дешифровщик заговорил. Сначала медленно, сбиваясь, иногда возвращаясь назад. Потом точнее, когда понял, что его не перебивают каждые несколько секунд. Анна Белецкая была его невестой с весны. Они собирались пожениться осенью, после того как он закончит очередной этап службы и получит возможность снять комнату. Война сделала эти планы почти неприличными, но именно поэтому он держался за них сильнее. Анна уезжала с матерью в эвакуацию. Состав отправили, затем перенаправили. Связь исчезла. Списки не доходили. В городе говорили о налётах, пожарах, разбитых станциях. Серов работал с перехватами и служебными сообщениями, видел числа, названия узлов, сведения о потерях и задержках. Каждый раз ему казалось: за одной из строк может находиться Анна. Но официальные запросы уходили в пустоту. Тогда он начал искать сам.