После врача ему принесли таз с водой, кусок серого мыла и чистую гимнастёрку без знаков различия. Конвоир остался в комнате, отвернувшись лишь наполовину. Видимость приличия соблюдалась ровно настолько, насколько позволяла инструкция. Руднев снял грязную гимнастёрку с трудом, едва не вскрикнув, когда ткань задела плечо. Под ней тело было покрыто синяками. Большие тёмные пятна на боку, полосы на спине, кровоподтёки на груди, старые шрамы, не относящиеся к допросу. Один тонкий шрам шёл по предплечью; другой, неровный, скрывался под рёбрами. Андрей смотрел на них с чувством неловкости, почти стыда, как будто увидел чужое интимное письмо. Это тело прожило двадцать семь лет до него. Мёрзло, голодало, училось, терпело, служило, ошибалось, молчало, спорило. У него были привычки, страхи, профессиональные навыки, возможно, вина. А Андрей получил его в тот момент, когда оно уже было сломано и почти списано. Это казалось не даром, а долгом, который ему навязали без объяснения условий.
Он начал умываться. Вода быстро потемнела. Смывая засохшую кровь с шеи и подбородка, он вдруг провалился в первое настоящее воспоминание Павла, не обрывок служебной фразы, а целую сцену.
Маленькая комната. Не эта, другая. Низкий потолок. Запах мокрого белья и печного дыма. За окном снег или грязь — трудно понять, стекло мутное. Женщина сидит у корыта, руки у неё красные, потрескавшиеся, волосы убраны под платок. Мальчик стоит у двери и держит в руке книгу, слишком большую для его худых пальцев. Ему хочется читать, но он знает, что надо идти за водой. Женщина не смотрит на него, только говорит: «Павлуша, не злись на бедность. Она не виновата, что люди от неё звереют». Потом кашляет. Долго. Мальчик делает вид, что не испугался. Сцена исчезла так же внезапно, как появилась.
Руднев застыл над тазом. Павлуша. Мать. Прачка? Да. В анкете, которую он видел мельком или вспомнил, мать Павла была прачкой. Умерла, когда ему было семнадцать? Или шестнадцать? Воспоминание оставило в груди не чужую, а почти его боль. Это было страшнее фактов. Факты можно было использовать. Боль начинала присваивать.
Следующее воспоминание пришло, когда он надевал чистую гимнастёрку. Комсомольское собрание. Жарко. Кто-то говорит о бдительности, о новом человеке, о врагах. Молодой Павел сидит в последнем ряду и думает не о лозунгах, а о том, что если быть достаточно точным, достаточно полезным, достаточно сухим, то тебя не смогут отбросить обратно в бедность, где люди звереют. Потом курсы. Бумаги. Первый начальник, говорящий: «Руднев, вы хороший исполнитель, но вам надо меньше думать поперёк». Павел отвечает не вслух: если думать только вдоль, придёшь туда, куда ведут другие. Это было уже ближе к тому человеку, чьё лицо он видел в зеркале.