— Контрольные отличия? — спросил Серов.

Ратников кивнул.

— Будут. Три возможных времени выхода внешнего круга. Три варианта маршрута. Реальный получат только исполнители непосредственно перед выдвижением. Если на одном из ложных направлений появится наблюдение, узнаем контур утечки.

— А время встречи? — спросил Руднев.

— Без двадцати двенадцать. Полностью знают люди в этой комнате. Это уже много.

— Значит, проверять надо и комнату.

— Уже.

Астахов усмехнулся.

— Весёлая у вас работа. На станции хоть ясно: если течёт вода, ищешь дырку в трубе. Здесь труба подозревает сама себя.

— Именно, — сказал Руднев.

Рабочий день разделился на две части. Снаружи группа продолжала выполнять обычную задачу: ежедневный доклад, Вязовец, комплектующие, потерянные подтверждения, контрольные варианты. Нельзя было позволить, чтобы выход Лапшина парализовал новую структуру в первый же день. Это стало бы слишком красноречивым доказательством того, насколько легко один след направляет внимание. Внутри каждого движения существовала вторая линия: подготовка к встрече.

Нина работала тише обычного. Она разложила перед собой копии записок Лапшина, восстановленные по тайнику Лешина, микроплёнкам и обрывкам из квартиры у старого сада. Сравнивала буквы, нажим карандаша, сокращения, привычку ставить точку чуть выше строки. Руднев несколько раз ловил её взгляд, но не подходил сразу. Ждал, пока она сама закончит. Только ближе к полудню Нина поднялась, взяла несколько листов и подошла к окну, где он стоял над схемой ВК-3.

— Почерк очень похож, — сказала она.

— Но?

— Есть «но». Михаил Григорьевич редко писал формулировку целиком, если мог оставить только знак. «П. лично» — похоже. «Без папки» — похоже. «Покойник не подписал» — ответ на ваш пароль. А первая строка... она слишком ясная.

— «Завтра не дата. Завтра — способ».

— Да.

— Может быть, хотел, чтобы поняли.

— Может быть. Или хотел, чтобы вы начали думать именно в эту сторону.

Руднев посмотрел на записку, лежавшую под стеклом на отдельном столике.

— Это тоже похоже на него?

Нина ответила не сразу.

— Похоже.

В её голосе было не облегчение, а тревога. Она смотрела во двор, где люди проходили между машинами, и будто видела не настоящий день, а какую-то сцену из прошлого.

— Нина Сергеевна, — сказал Руднев. — Что вы помните о Лапшине такого, чего нет в папках?

Она слегка улыбнулась без радости.

— Очень много мелочей и почти ничего, что поможет следствию. Он всегда снимал очки, если разговор становился неприятным. Не потому, что хотел протереть стёкла. Просто так легче было не смотреть человеку в глаза и одновременно делать вид, что занят. Не ел сухари, если чай уже остыл. Терпеть не мог, когда кто-то говорил «всё ясно». Отвечал: «Если всё ясно, значит, вы перестали смотреть». Никогда не сидел спиной к двери. И всегда знал немного больше, чем говорил.