Руднев хотел усмехнуться, но не смог.

— Я могу работать, — сказал он.

— Нет, — ответил Ратников. — Вы можете сидеть над листом и делать вид, что работаете. Это разные вещи. Через два часа вы будете нужны для проверки промышленной комплектности и линии Крамаренко. До этого — выйти из комнаты.

— У нас сутки.

— Поэтому я не могу позволить вам потратить следующие два часа на неподвижное самоуничтожение при свидетелях.

Кравцов нахмурился, но на этот раз не спорил. Видимо, тоже видел то, чего Руднев не хотел показывать. Нина подняла глаза от журнала, и в её взгляде было не жалость, а тревога. Серова Руднев не видел, но чувствовал его неподвижное внимание. Астахов, стоявший у карты, тихо положил карандаш.

— Куда? — спросил Руднев.

— В комнату без окон, — сказал Ратников. — Или к врачу, если предпочитаете официальный повод.

— Не нужно.

— Хорошо. Кравцов проводит.

— Я сам дойду.

— Это не вопрос доверия к вашим ногам.

Кравцов уже взял папиросу из-за уха, но не закурил.

— Пойдёмте, Павел Андреевич. Пока майор не сформулировал отдых как обязательное проверочное действие.

Руднев поднялся. Лист с фамилиями он хотел взять, но Ратников накрыл его ладонью.

— Оставьте.

— Это мой список.

— Сейчас — рабочий документ группы. Ваш личный список уже переписан у вас в голове. Этого достаточно на ближайшие два часа.

Руднев хотел возразить. Не смог. Ратников был прав и здесь, что раздражало сильнее. Он вышел вслед за Кравцовым, чувствуя спиной взгляды людей, которые остались работать. Коридор встретил тусклым светом, запахом табака, пыли и старой краски. Где-то далеко звонил аппарат. За дверями кто-то спорил. Война не знала, что Руднев сломался. Война вообще редко замечает, когда человек перестаёт выдерживать её вес. Она просто кладёт сверху следующий документ.

Кравцов шёл рядом молча почти до самой комнаты. У двери он остановился, посмотрел на Руднева и сказал:

— Только без глупостей.

— Каких именно?

— У вас большой выбор. Не бейте стены, не рвите повязки, не пытайтесь выйти к Крамаренко лично, не пишите признание, не решайте, что все погибшие теперь на вашей совести целиком, потому что это глупость и гордыня в одном стакане.

Руднев медленно посмотрел на него.

— Гордыня?

— А как же. Думать, что вы один могли спасти всех, — это не только вина. Это ещё и самомнение. Удобное, кстати. Если всё на вас, значит, остальные вроде как декорации.

— Вы решили меня утешить обвинением в гордыне?

— Я не Нина Сергеевна. Утешать не умею.

— Заметно.

Кравцов помолчал. Потом добавил уже тише:

— Но если сейчас начнёте разваливаться, он выиграет ещё и это. Крамаренко, Счетовод, как хотите называйте. Ему не обязательно убить вас. Достаточно сделать так, чтобы вы сами перестали быть пригодны.