Только Руднев сидел неподвижно дольше, чем позволяла работа.
Перед ним лежал лист с фамилиями погибших на южной линии. Иван Максимович Рябов, стрелочник. Фёдор Алексеевич Ганин, машинист маневрового локомотива. Пётр Лукич Сомов, старший сцепщик. Андрей Васильевич Круглов, охрана сопровождения. Михаил Егорович Латынцев, охрана сопровождения. Степан Никитович Шарый, мастер сопровождения оборудования. Шесть фамилий, каждая из которых ещё утром не существовала в его личном списке долга. Теперь они легли рядом с Лисицыным, Тюриным, Копыловой, Шерстнёвым и Нестеровым. Бумага принимала их легко. Слишком легко. Одна строка, вторая, третья. Отчество, должность, обстоятельства гибели уточняются. Человек превращался в запись без сопротивления, если рука была достаточно привычной к документам.
Руднев смотрел на эти строки и понимал, что впервые не может сделать из боли немедленную работу. После Каменного он записал погибших, изменил метод, заставил себя смотреть на соседние малые риски. После Липового он понял, что утечка живёт в текущей координации, и из этого родились контрольные отличия. После Серова — различие между слабостью и изменой. После Лапшина — гладкий голос. После Крамаренко — осторожность перед фамилией из будущего. Каждое поражение, каждое ранение, каждая ошибка становились материалом для следующего шага. Это было правильно. Возможно, единственно возможно. Но после Бережной внутри что-то отказалось сразу становиться методом. Не потому, что нечего было понять. Напротив: понять можно было слишком много. Счетовод заставил их выбирать между несколькими настоящими угрозами. Группа сделала разумный выбор, спасла Новолесный и мост, но южная линия всё равно попала под удар. Второй антидоклад уже превращал это в будущую вину Руднева и группы. Крамаренко, если это был он, убивал аккуратностью и защищался аккуратностью. Всё было ясно настолько, что хотелось ударить кулаком по столу, но пальцы не позволяли даже этого.
— Павел Андреевич, — произнёс Ратников.
Руднев поднял глаза не сразу. Виктор Сергеевич стоял напротив, держа в руке папку с южной линией. В лице его не было ни сочувствия, ни раздражения. Только сухая внимательность, которая иногда помогала выжить, а иногда казалась почти бесчеловечной.
— Вы сейчас бесполезны, — сказал Ратников.
Кравцов, проходивший мимо, остановился.
— Виктор Сергеевич, вы умеете выбирать слова для поддержки.
— Я не поддерживаю. Сообщаю рабочее состояние источника.
— Источник может вас однажды ударить, если руки заживут.
— Тогда запишем улучшение моторики.