Он закрыл глаза. В памяти появились лица, но не полностью. Это было самым страшным. Он боялся, что со временем забудет. Не потому, что не любит, а потому что мозг Павла, тело Павла, война, документы, Нина, Кравцов, Ратников, Лапшин, Крамаренко — всё это постепенно затягивало его, требовало места. Лица из 2026 года становились не менее дорогими, но менее чёткими. Как фотографии, которые кто-то держит под водой.

«Девочки, я не знаю, что вы запомните. Может быть, вам скажут, что папа погиб сразу. Может быть, вы долго будете ждать, что это ошибка. Может быть, будете злиться. И правильно. Я бы хотел, чтобы вы злились, если так легче не превращать меня в святую фотографию. Я не был святым. Я был уставшим человеком, который часто выбирал слабость и называл её обстоятельствами. Я любил вас. Это правда. Но одной любви, которую человек держит внутри и не умеет нормально отдавать, мало. Я понимаю это слишком поздно.

Я хотел бы написать, что всё, что делаю теперь, делаю ради вас. Но это было бы слишком красиво и не совсем честно. Я делаю это ещё и потому, что иначе не смогу жить в этом чужом времени. Потому что у меня есть долг перед человеком, чьё тело я занял. Перед людьми, которых не успели спасти. Перед теми, кого ещё можно не вписать в список. Перед страной, которая для меня была историей, а теперь стала коридорами, рельсами, дымом, кровью и чужими руками на столе. Перед вами тоже. Потому что если я окончательно стану человеком, который оправдывает бездействие невозможностью спасти всех, то окажется, что я умер на той дороге не только телом, но и всем, что во мне ещё было человеческого».

Руднев остановился над фразой «чьё тело я занял». Её нельзя оставлять. Нельзя. Если письмо найдут, это станет не исповедью, а приговором, бредом, уликой, основанием для закрытия. Но он не зачеркнул. Пока. В письме, которого не будет, можно было хотя бы один раз не переводить невозможное на язык проверяемых действий.

«Я не знаю, кто я теперь. Андрей ли, который помнит вас и мокрую дорогу. Павел ли, который помнит страх перед протоколом, злость на Лапшина, взгляд Нины и запах старой водокачки. Или человек, собранный из двух незавершённых жизней, которому нельзя позволить себе роскошь окончательно разобраться, потому что снаружи снова звонит телефон, и где-то очередной состав ждёт решения. Возможно, однажды я смогу ответить. Возможно, нет. Но сейчас я знаю только одно: если мне дали ещё один день, я не имею права тратить его на то, чтобы оправдывать свою усталость.

Я не могу вернуться к вам. Не могу сказать это вслух. Не могу обнять вас. Не могу исправить последний день. Не могу стать задним числом терпеливым мужем и хорошим отцом во всех тех вечерах, где был закрытым, злым, пустым. Это правда, от которой некуда деться. Но если где-то существует хоть какой-то смысл в том, что я всё ещё думаю, дышу, пишу и помню, то он не в том, чтобы считать свою боль достаточным объяснением.