Я не могу спасти всех, но теперь знаю, что это не оправдание ничего не делать».
Последнюю фразу он написал медленнее остальных. Почти выдавил. Карандаш оставил на бумаге более тёмный след, чем в других строках. Руднев перечитал её один раз. Потом второй.
Вот оно.
Не утешение. Не прощение. Не героическая формула. Не обещание победить Счетовода и не клятва искупить каждую смерть. Только граница, которую нельзя отдавать. Невозможность спасти всех не снимает обязанности спасать тех, кого можно. Невозможность исправить прошлое не оправдывает отказ от настоящего. Невозможность вернуться к жене и дочерям не делает их любовь бесполезной. Невозможность доказать будущее не позволяет закрыть глаза на его тень. Невозможность не быть виноватым во всём не даёт права стать безразличным ни к чему.
Он писал дальше уже меньше, почти обрывками.
«Если бы вы могли услышать меня, я сказал бы: простите. Не за то, что умер. В этом, наверное, не было моей воли. Простите за то, как часто я был жив рядом с вами не полностью. За то, что берег силы для работы, тревоги, злости, а не для вас. За то, что думал, будто любовь можно не показывать каждый день, если она и так есть. Это ложь. Всё, что не получает голоса, однажды становится слишком похожим на документ без подписи. Вроде существует, но не спасает.
Я люблю вас. Любил. Люблю. Не знаю, какое время здесь правильно. У меня теперь всё сломано со временем. Но если любовь может пережить даже то, что случилось со мной, пусть она будет не просьбой ждать и не цепью. Пусть будет тем, что удержит меня от превращения в человека, который считает только итогами».
Он поставил точку. Долго сидел, не двигаясь.
Письмо занимало несколько листов. Неровный почерк, местами почти нечитаемый из-за повреждённых пальцев. На нём было слишком много правды и слишком мало защиты. Его нельзя было хранить. Нельзя было отдавать. Нельзя было даже оставлять в комнате, где любой лист рано или поздно станет чьей-то описью. Руднев понимал это с самого начала. Письмо действительно не предназначалось для сюжета как документ. Оно не должно было стать уликой, тайной, которую найдёт Ратников, оружием для второго доклада, болезненной сценой с Ниной или очередным ключом Лапшина. Оно было нужно только для того, чтобы Андрей Соколов, спрятанный внутри Павла Руднева, один раз сказал правду тем, перед кем был виноват сильнее всего.
Он взял первый лист и медленно разорвал. Потом второй. Бумага сопротивлялась слабо, но пальцам всё равно было больно. Хорошо. Пусть будет больно. Третий лист порвался криво. На четвёртом он остановился.