Крамаренко заговорил первым. Мягко, но быстрее обычного.

— Эта запись абсурдна. Любой мог вписать инициалы задним числом, зная уже сложившуюся версию. Более того, сама формулировка «Мещ. получит основание» не соответствует рабочему языку отдела.

Руднев посмотрел на него.

— Зато соответствует языку человека, который писал для себя, а не для отдела.

Савелий Петрович повернулся.

— Павел Андреевич, я понимаю ваше личное отношение к этому делу. Но именно поэтому вы не можете быть беспристрастным при оценке такого рода тетради.

Удар был точным. Не злым. Служебным. Если Руднев сейчас сорвётся, Крамаренко получит ещё одно основание: источник реагирует личной болью на сомнительный документ. Нина едва заметно шагнула ближе, словно готова была вмешаться. Ратников молчал. Ждал.

Руднев услышал внутри голос Кравцова: головой, не ногами. Потом фразу из письма: не оправдание ничего не делать. Потом Нину: выбираю поступки нынешнего Руднева. Он сжал пальцы, почувствовал боль и ответил спокойно:

— Именно поэтому первыми оценивать будете не я. Нужны первичный лист Берёзовской, итоговая сводка 11 июля, регистрация прохождения через комнату согласования, материалы Мещерякова по времени подготовки протокола и отметки, кто имел доступ к обеим линиям. Тетрадь сама по себе не доказательство. Но она даёт проверяемый порядок.

Крамаренко посмотрел на него с новым выражением. Почти с интересом. Возможно, ожидал другого. Возможно, хотел другого.

— Вы быстро учитесь, — сказал он.

— У хороших врагов.

На этот раз фраза была слишком прямой. Гордеев поднял глаза. Нина задержала дыхание. Ратников наконец вмешался:

— Достаточно. Журнал изымается в присутствии свидетелей. Савелий Петрович, вы останетесь до составления акта. Кротов тоже. Никто не выходит из комнаты без моего разрешения.

— Вы не имеете полномочий задерживать меня, — сказал Крамаренко.

— Я не задерживаю. Я прошу присутствовать при оформлении изъятия документа, обнаруженного в зоне вашего служебного доступа. Отказ будет зафиксирован.

Крамаренко почти улыбнулся.

— Разумеется, я останусь. Порядок должен быть соблюдён.

— Именно.

Акт составляли долго и мучительно точно. Каждая деталь: время входа, кто проверил пропуска, кто сообщил о смене дежурного, кто встретил, какие полки открывали, где находилась папка, как выглядела маркировка, кто первым увидел тетрадь, кто открыл, какие страницы просмотрены, в каком состоянии обложка, чем написаны записи. Гордеев писал, Нина сверяла, Ратников диктовал, Крамаренко иногда вежливо уточнял формулировки так, чтобы они становились мягче. Каждый раз Ратников возвращал их к факту. Не «возможно обнаружена», а «обнаружена». Не «неустановленный предмет», а «тетрадь с записями». Не «материалы, предположительно относящиеся», а «записи с датами и номерами сводок, подлежащие проверке». Это был странный поединок двух канцелярских воль: один пытался подготовить будущую фальшивость журнала, другой — не дать ей родиться в акте изъятия.