— Я должен проверить.
— Проверите акт, — сказал Ратников. — Сам журнал вскрываться не будет.
— Распоряжение...
— Запишите, что майор Ратников принял ответственность за вынос материала в закрытый контур. Время. Подпись.
Гордеев уже протянул лист. Охранник, окончательно потерявший уверенность, записал. Это заняло три минуты. Три минуты, в течение которых журнал находился на лестнице между архивом и закрытым контуром, и Руднев понимал: именно так исчезают доказательства. Не в огне, не в перестрелке. В трёх минутах законной остановки, где кто-то ещё может попросить сверить, зарегистрировать, перепаковать, поставить дополнительную печать, отнести на подпись, оставить до утра.
Когда они вышли во двор, Астахов стоял у машины и смотрел на окна второго этажа.
— У вас там внизу уже начали шевелиться, — сказал он. — Из служебного выхода пытались вынести пакет. Остановили. Внутри пустые бланки ночного пересмотра и копировальная бумага. Ничего важного. Но человек нервный.
— Кто? — спросил Ратников.
— Делопроизводитель. Не Ферапонтов. Рыжих усов нет.
— Кротов? — спросил Кравцов.
— Нет. Моложе.
— Всех не брать, — сказал Ратников. — Только установить и наблюдать. Сейчас главное — журнал.
Кравцов выглядел так, будто слово «не брать» причиняет ему физическую боль.
— Когда-нибудь вы разрешите мне кого-нибудь взять вовремя?
— Когда время будет нашим.
— То есть никогда.
— Не исключено.
Обратная дорога заняла немного, но Рудневу показалось, что они везут не тетрадь, а раненого человека. Журнал лежал в опечатанном пакете на коленях у Гордеева, и тот держал его обеими руками, как младенца или взрывчатку. Нина сидела рядом, не отрывая взгляда от пакета. Ратников молчал. Кравцов проверял окно, двор, повороты, встречные машины. Руднев думал о странице 11 июля. О том, как легко могла сложиться другая версия: Павел Руднев расстрелян, Берёзовская сгорела, Лапшин объявлен агентом, Нина подписала признание, Кравцов получил закрытое дело, Счетовод пошёл дальше. А Андрей Соколов? Андрей никогда бы не узнал, что его новое тело было уже частью чужой строки. Если бы не авария, не невозможный переход, не сорок минут до огня, не память о будущем — система, возможно, проглотила бы Павла так же аккуратно, как южную линию.
В тайной квартире журнал вскрыли снова уже по правилам закрытого контура. При свидетелях. С новой описью. С фиксацией страниц. Лапшин по-прежнему был без сознания, но врач сказал, что температура чуть снизилась. Нина на секунду закрыла глаза, услышав это, потом вернулась к столу. Работа началась немедленно.