Чистый журнал оказался не полным, но достаточным. По Москве: первичные цифры загрузки и задержек, сглаженные перед сводным докладом. По южной линии: предупреждение о вечернем окне и риск налёта, снятые до задержки состава. По промышленной комплектности: критические детали, превращённые в «уточняемые» после приёма основных станков. По мостам: ограничения, снятые без повторной проверки. По Новолесному: медицинский риск, который пытались не признать до осмотра. По Серову: первичная запись «нарушение режима связи, мотив личный, признаков передачи служебных сведений не установлено» превращалась в «поведение допускает проверку в рамках версии о возможной передаче». По Нине: «проходили пакеты через отдел связи» становилось «использование служебного положения для обеспечения канала». По Рудневу: «сведения требуют проверки» превращались в «провокационное совпадение с действиями противника». И рядом, снова и снова, пометки Ферапонтова: «С.К. просил снять резкость», «Кр. внёс», «Черн. пропустил», «Мещ. забрал копию», «сводн. испр. до подписи», «не давать наверх в таком виде».

Гордеев, обычно способный высушить любую эмоцию до канцелярской пригодности, долго молчал после очередной страницы. Потом сказал:

— Это можно проверять по внешним журналам. Номера есть. Время есть. Некоторые первичные копии можно поднять независимо.

— Значит, основание есть, — произнёс Кравцов.

Ратников не позволил себе даже кивка.

— Основание есть. Обвинения ещё нет.

— После этого?

— После этого — особенно. Журнал ещё можно объявить фальшивкой. Ферапонтова — трусом, который писал задним числом, чтобы спастись. Лапшина — провокатором. Руднева — заинтересованным источником. Орлову — связанной с каналом. Меня — человеком, выведшим материал из нормального порядка. Поэтому журнал должен идти наверх не один, а с тремя независимыми подтверждениями по разным линиям. Москва, южная линия, сводка 11 июля. Три внешние сверки. Если подтвердятся, Крамаренко уже не спрячется за неизвестным происхождением тетради.

— А если за это время они ударят по Ферапонтову? — спросила Нина.

— Поэтому Ферапонтова берём под тихую защиту до того, как он поймёт, что защищён. Не арест. Не вызов. Перевод по служебной необходимости в другой архивный контур. Подготовить так, чтобы это выглядело распоряжением сводного отдела, а не нашим.

Кравцов почти улыбнулся.

— Украсть свидетеля бумажно.

— Спасти свидетеля бумажно, — поправил Ратников.

Руднев смотрел на страницу от 11 июля. Ему хотелось пойти к Крамаренко сейчас. Положить перед ним первичную запись, сводную правку, пометку про Мещерякова и спросить, как именно Савелий Петрович приводит к правильному виду человеческую смерть. Но это было бы красиво, бесполезно и опасно. Крамаренко сам сказал в архиве: личное отношение Руднева делает его небеспристрастным. Он уже готовил эту линию. Значит, Руднев должен держаться дальше от первого удара.