Роман ходит вокруг объекта медленно, почти ритуально, как хищник, который изучает добычу, прежде чем напасть, — долго смотрит на стену, на стык панелей, на то, как свет ложится на бетон, как тень от крана перечёркивает фасад наискосок, — и не поднимает камеру, не поднимает минуту, две, три, и его ассистент, тощий парень в очках, уже привык к этому и просто стоит рядом с чехлом, как оруженосец, который знает, что рыцарь сам решит, когда вынуть меч. И когда Роман наконец поднимает камеру и нажимает кнопку — это похоже на решение, на приговор, на точку в конце предложения, которое он мысленно формулировал всё это время, — не серия из пятидесяти кадров, из которых потом выберут один, не автоматическая очередь, как у большинства фотографов, которых я видела, работая в журнале, — один кадр, два, максимум три, и каждый — окончательный, как слово, которое нельзя взять обратно.

— Вы никогда не снимаете сразу, — говорю я, подходя ближе, и мой голос звучит спокойно, профессионально, с той интонацией арт-директора, которая обсуждает метод, а не с интонацией женщины, которая две с половиной недели не спит и ведёт анонимный блог.

— Сначала нужно понять, что именно ты видишь, — отвечает он, не отрываясь от видоискателя, и его голос — низкий, хрипловатый, без единой ноты позёрства — звучит так, будто он разговаривает не со мной, а с самим зданием, объясняя ему правила игры. — Иначе снимешь то, что есть, а не то, что правда.

— В чём разница?

Он опускает камеру и смотрит на меня — тем самым взглядом, прямым, без буфера, без подушки безопасности, которым он смотрит в объектив, когда снимает не красоту, а суть, — и от этого взгляда у меня перехватывает дыхание, потому что я отвыкла от людей, которые смотрят так, я две с половиной недели живу среди людей, которые смотрят мимо, сквозь, поверх, — Максим смотрит на меня и видит жену, Диана смотрит на меня и видит препятствие, коллеги смотрят на меня и видят арт-директора, двести тысяч подписчиков смотрят на мои тексты и видят отражение собственной боли, — и только этот человек с камерой смотрит на меня и видит меня, и я не знаю, что с этим делать, потому что «меня» — это сейчас самое опасное, что можно увидеть.

— То, что есть — это фасад, — говорит он. — То, что правда — это трещина в фасаде.

Слово «фасад» входит в меня, как игла, тонкая, хирургическая, точно в нерв, — и он не знает, не может знать, сколько раз за последние две с половиной недели я произносила это слово в своих текстах, в своём блокноте, в своей голове, сколько раз я строила из него метафоры и крепости, сколько раз оно снилось мне — огромное, бетонное, с трещиной, через которую видно небо, — и то, что он говорит именно это слово, именно сейчас, стоя перед зданием, которое мог бы проектировать мой муж, — это совпадение настолько жестокое, настолько точное, что я запрещаю себе верить в него, потому что верить в совпадения — это роскошь, а я больше не могу себе позволить роскошь.