Но я не говорю этого вслух. Я молчу, потому что я ещё замужем, потому что у меня план, и я ещё не позвонила адвокату, и Диана ещё пахнет моими духами, и Максим ещё спит рядом со мной, и весь мой мир — стройплощадка, на которой нет места для новых фундаментов.

— А вы? — спрашивает Роман, и вопрос звучит так, как будто он знает ответ, но хочет услышать, как я его произнесу, хочет услышать не слова, а то, что между словами, то, что дрогнет или не дрогнет в моём голосе.

— Что — я?

— Вы счастливы в браке?

Светофор переключается на зелёный, и город за стеклом приходит в движение — машины трогаются, люди на тротуаре ускоряют шаг, фонари мелькают быстрее, — а я смотрю вперёд, на мокрую дорогу, на расплывшиеся огни, и чувствую, как внутри сталкиваются две Евы: та, которая надевает маску каждое утро и говорит «скучаю» в трубку человеку, которого хочет уничтожить, — и та, которая сейчас сидит в чужой машине с запахом кожи и Бродского и впервые за две с половиной недели не хочет врать.

— Я замужем десять лет, — говорю я.

Он кивает, как будто это ответ. И это действительно ответ — не тот, который я хотела дать, а тот, который дала, и разница между этими двумя ответами — это пропасть, через которую я когда-нибудь перешагну, но не сегодня, не в этой машине, не на этом светофоре, не с этим человеком, который видит трещины и молчит о них, как молчат люди, знающие, что некоторые стены должны упасть сами.

Мы доезжаем до редакции, и Роман паркуется у входа, и я берусь за ручку двери, и в этот момент он говорит — негромко, почти себе под нос, не поворачивая головы:

— Знаете, что самое странное в архитектуре? Здание может стоять годами с трещиной в несущей стене. Снаружи — идеально. Внутри — всё держится на привычке. И когда оно наконец падает, все удивляются. А оно просто устало притворяться.

Я замираю с рукой на двери и смотрю на него — на его профиль, резкий, с крупным носом и щетиной, на его руки, лежащие на руле, спокойные, тяжёлые, руки, которые держат камеру, как хирург держит скальпель, — и понимаю, что он не говорит о здании, и он знает, что я понимаю, и мы оба молчим об этом, и это молчание — самый честный разговор, который у меня был за последние десять лет.

— Спасибо, что подвезли, — говорю я и выхожу, и дверь машины захлопывается за мной, и холодный воздух бьёт в лицо, и я иду к входу в редакцию, не оборачиваясь, потому что если обернусь — он увидит моё лицо, а на моём лице сейчас то выражение, которое он фотографирует у незнакомых женщин у окон, — лицо человека, который только что почувствовал что-то такое, после чего мир не собрать обратно.