Можно.

Я включаю его. Экран загорается не сразу. Шесть процентов.

— Только не сейчас, — шепчу я.

Телефон думает так долго, будто тоже решает, на чьей он стороне. Потом всё-таки просыпается и просит код. Я вспоминаю его со второй попытки.

На экране старые фотографии: Лёва в роддоме, Даня со снеговиком, Вика у окна, Илья за рулём. Улыбается в зеркало заднего вида.

Я закрываю галерею так резко, будто фото может укусить.

Сначала выход из аккаунтов. Потом удаление карт. Потом сброс. Телефон просит подтвердить, что я правда хочу стереть всё. Я смотрю на эту фразу и почти смеюсь.

Правда.

Сегодня у меня всё только этим и занимается: стирается.

Я нажимаю подтверждение.

Лёва кашляет мне в плечо.

— Мам.

— Я здесь.

Он снова закрывает глаза.

Старый телефон гаснет, потом включается чистым. Почти новым, если не смотреть на трещину. Я снимаю чехол, протираю экран краем футболки, нахожу старую зарядку с надломленным проводом и кладу всё в сумку рядом с футляром.

Серьги. Телефон. Если не хватит — цепочка. Если не хватит — не знаю.

Я надеваю куртку, цепляю сумку на плечо, беру Лёву на руки. Он тяжёлый, горячий, сонный. Сумка сразу сползает вниз, ремень режет плечо. Я перехватываю его под попу, он кладёт голову мне на ключицу и дышит влажно, часто.

На лестнице я иду медленно. Не потому что спокойная. Потому что с ребёнком на руках нельзя красиво развалиться. Даже в катастрофе есть бытовая техника безопасности.

На кухне телефон снова лежит на столе. Я открываю приложение такси.

До ломбарда — четыреста десять.

До Громова потом — почти восемьсот.

Я смотрю на семейную карту.

Каждое списание там может увидеть Илья. Не сразу, так вечером. Не вечером, так потом, когда ему понадобится ещё одна строка в его аккуратной папке.

Но с Лёвой на руках, с температурой, с сумкой и вещами на продажу я не пойду пешком.

Я выбираю семейную карту.

Пусть видит.

Иногда след — это не ошибка. Иногда след — это цена того, что ты вообще доехала.

Машина приезжает через шесть минут. Белая, грязная по дверям, с детским креслом, которое водитель достаёт из багажника так недовольно, будто я попросила его пересобрать автомобиль.

— Кресло надо? — спрашивает он.

Я смотрю на Лёву.

— Надо.

Водитель вздыхает.

Господи, как же все устали от чужих детей, чужих сумок, чужих срочных дел.

Я пристёгиваю Лёву. Он начинает хныкать.

— Мам, домой.

Слово попадает точно под рёбра.

Домой.

Дом сейчас — это камера в кладовке, папка с моим именем и муж, который пишет: «Положила?»

— Скоро, — говорю я.

И сама не понимаю, кому вру: ему или себе.

Такси трогается. Я сижу рядом с Лёвой, держу его за ладонь и смотрю в окно на одинаковые серые дома, аптеки, вывески «ремонт телефонов», «золото купим», «деньги сразу». Раньше эти вывески были для других людей. Для тех, у кого всё плохо, кто не рассчитал, кто попал, кто не справился.