Сегодня они для меня.

Ломбард находится в первом этаже старого дома, между пекарней и магазином дешёвой обуви. Внутри тесно и слишком светло. Лёва сразу жмурится, прижимается ко мне и тянет динозавра к лицу.

За стеклом сидит женщина с усталыми глазами и идеальным маникюром.

— Оценка? — спрашивает она.

Я кладу в лоток футляр и старый телефон.

Отдать серьги трудно. Телефон — почему-то тоже. Не потому что он дорогой. Потому что в нём была старая жизнь: фото, поездки, смешные переписки, Илья до того, как стал человеком, от которого надо прятать даже дыхание.

Женщина сначала берёт серьги. Долго смотрит через лупу, взвешивает, капает чем-то на металл.

— Камни мелкие. Вес небольшой. Восемнадцать пятьсот.

— Они стоили в разы больше.

Она даже не моргает.

— У нас не магазин.

Я знаю.

И всё равно хочется сказать ей, что это подарок за ребёнка. Что эти серьги не про металл и не про вес.

Но ломбард не оценивает сантименты.

Ломбард оценивает металл.

— Телефон? — спрашивает она.

Я проталкиваю в лоток старый аппарат.

— Сброшен?

— Да.

— Аккаунты отвязаны?

— Да.

Она включает его, смотрит трещину, память, модель. Морщится.

— Пять тысяч.

Двадцать три пятьсот.

Пятнадцать Громову. Такси. Обратно. Лекарства, если понадобится. Еда.

Деньги уже кончились, хотя я ещё не получила их в руки.

— Оформляйте, — говорю я.

Лёва вдруг начинает плакать. Не громко. Обидно. Устало. Так плачут дети, которым надо домой, а взрослые почему-то стоят под лампами и отдают вещи в окошко.

— Сейчас, маленький, сейчас.

Женщина за стеклом смотрит на него. Взгляд на секунду становится мягче. Потом опять рабочий.

— Паспорт.

Я даю паспорт.

Она печатает. Принтер жужжит.

— Мама, пить.

Я достаю бутылочку, он делает два глотка и отворачивается.

Женщина выдаёт деньги. Купюры ложатся в лоток плоской пачкой. Совсем не той, которую представляешь, когда продаёшь кусок своей жизни.

Я убираю деньги в сумку, отдельно от сиропа и печенья. Потом сразу перекладываю пятнадцать тысяч во внутренний карман. Чтобы не считать при Громове дрожащими руками. Чтобы хотя бы это сделать заранее.

На улице воздух кажется холоднее.

Я вызываю второе такси уже за наличные. Так спокойнее. Не потому что Илья не узнает — он всё равно узнаёт слишком многое. Просто я хочу хотя бы одну поездку, которая не вспыхнет у него в уведомлениях.

Водитель приезжает на старой синей машине. Кресла нет.

— Мне с ребёнком, — говорю я.

— Так вы не указали.

— Указала.

Он смотрит в приложение, потом на Лёву, потом на мою сумку.

— Ладно, садитесь. Только аккуратно.

Я не сажусь.

— С креслом надо.

Он закатывает глаза.