Илья всегда был красивый. Не модельно, но все же. Он умел входить в любую комнату так, будто уже решил проблему. Врач задерживает выписку — он спокойно идёт к заведующей. Поставщик врёт — он молча кладёт перед ним акты. Даня температурит ночью — он садится за руль и везёт нас в больницу без паники, без лишних слов, одной рукой держит руль, другой мою ладонь.
Такого мужчину легко любить. Я закрываю футляр и кладу его в сумку.
Лёва снова кашляет. На этот раз сильнее. Я захожу к нему. Он спит поперёк кроватки, одна нога высунулась между прутьями, щёки горячие. На детском столике пустая бутылочка, влажные салфетки, динозавр с обгрызенным хвостом. Тот самый маленький носок больше не под тарелкой. Я машинально поднимаю его с пола и кладу на батарею.
Мать можно оформлять как угрозу. Носки всё равно кто-то должен сушить.
Я трогаю Лёве лоб. Теплый, но не страшно. Пока не страшно.
Спящий ребёнок выглядит легче, чем есть на самом деле. Пока смотришь — кажется, поднимешь одной рукой, прижмёшь к себе и всё выдержишь. А потом берёшь — и сразу вспоминаешь: два года это уже не младенец. Это тёплое, тяжёлое тело, которое виснет на тебе целиком, доверяет всем весом и даже не знает, что сейчас его мать выбирает между ломбардом, адвокатом и тем, чтобы не развалиться на полу.
Я достаю из шкафа серый комбинезон. Лёва открывает один глаз.
— Не-е, — хрипит он.
— Да, — говорю я. — Прости.
Он морщится, отворачивается, пытается спрятать лицо в подушку. Я застёгиваю кнопки быстро, как в поликлинике, когда очередь уже смотрит в спину. Рукава путаются, динозавр падает на пол, Лёва тихо возмущается и тянет к нему руку.
— Дино тоже едет.
Я поднимаю игрушку и засовываю ему под локоть. Он сразу прижимает её к себе и снова становится сонным. Вот и вся его защита от мира: динозавр без хвоста и моя шея, за которую он цепляется липкой ладонью.
Сумку я собираю почти автоматически: сироп, мерная ложка, вода, подгузник, салфетки, печенье, маленький плед. Потом добавляю то, что не должно лежать рядом с детскими вещами: флешку, паспорт, зарядку, тёмно-синий футляр с серьгами.
Пятнадцать тысяч — это только полчаса.
А мне ещё такси. Туда, потом к Громову, потом обратно. Лекарства, если температура поднимется. Еда. Завтра. Послезавтра. Вся эта взрослая арифметика, в которой дом есть, муж есть, бизнес есть, трое детей есть, а свободных денег нет.
Я открываю нижний ящик туалетного столика ещё раз.
Под коробкой от старого фена лежит мой прежний телефон, старенький. Потёртый, с трещиной в углу, в прозрачном чехле, пожелтевшем по краям. Я не пользовалась им почти год. Оставила «на всякий случай», как оставляют зарядки без пары, ключи от неизвестных замков и надежду, что старое ещё можно куда-то применить.