– Я не знаю… – повторила Лиска.

– А как же ты приглашаешь людей в дом и не знаешь, на сколько человек готовить?

– А я не буду их кормить… – Лиска уже сама не знала, как окончить этот разговор.

– Так, я опять ничего не понимаю! Не делай в очередной раз из меня сумасшедшую! Ты зовешь гостей и не будешь их кормить?! И ты мне это здесь рассказываешь на полном серьезе? Ничем не рискуя? А зачем тогда, скажи на милость, они придут? – бабушка встала в позе сахарницы – руки в боки – и требовательно посмотрела на внучку.

– Они придут послушать музыку, или, скажем проще, я их собираюсь на пару часов приютить, – и добавила, чтобы прозвучать более весомо: – Мне мама разрешила.

– Приютить, – повторила Лидка. – А это вообще очень плохо звучит…

Лидка так и осталась в неведении по поводу квартирника, но через пару дней в хоромы Крещенских действительно начали звонить странные московские типажи. Первым пришел Лискин приятель:

– Спрячь-ка ты по возможности все мелкие предметы, я эту публику знаю хорошо…

Крещенские женщины заволновались и пошли складывать в кошелки бронзовые пепельницы, зажигалки, ручки, мелкие статуэтки, украшающие коридор. На всякий случай убрали вазы, богатые подсвечники и оттащили полмешка сахарного песка, припрятанного под вешалкой в прихожей. В коридоре стало пустынно и грустно.

И вот начали сползаться гости. Именно сползаться – вида они были потрепанного, взгляды их блуждали, а движения были слишком выверенными и плавными, почти как у кордебалета Большого театра. Кривенькие улыбки не покидали их лиц, а от одежды выразительно пахло. Но когда они разувались, Алена каждый раз жалела, что поставила это главным условием: уж лучше бы они оставались в обуви – смрад стоял убедительный. По мере накопления гостей в коридоре росла аккуратная дорожка из грязной, стоптанной и невозможно вонючей обуви, которая приближалась уже к гостиной, наполняя запахом казармы всю квартиру. Существа продолжали наводнять богатые хоромы, опасливо оглядываясь и чуть вжимая от страха голову в плечи. Они щурились, как вампиры, на яркий свет антикварной люстры, рассматривали гравюры в музейных рамах, мебель в стиле ампир и самих хозяев, так удачно вписанных в чуждый им интерьер. Их в общем-то можно было понять – квартирники проходили в основном в обветшалых хрущевских малогабаритках где-то по окраинам города. Приходишь, платишь трешку в счет Башлачева или Кинчева, покупаешь дешевенькую бутылку – без нее и атмосфера не совсем та, – и слушаешь, усевшись на полу, песни под гитару, кайфуешь и уходишь до следующего раза. Потом долго и плодотворно хвастаешься. А музейные экспонаты и ампирная мебель уже правда не вписывались в эту свободную малогабаритную жизнь и казались совсем уж лишними.