Принц снова захлюпал.
– Я здесь буду, Аллуся, ладно? Я здесь буду. Можно, посижу сейчас? Можно? – он спрашивал, словно просил о чем-то невозможном или постыдном, и в словах его чувствовалась некая грусть от неправильно прожитой жизни.
– Конечно, Толечка, располагайся, ты у себя дома.
Алена вышла из комнаты, плотно закрыв дверь, а Толя остался стоять в пальто у окна, совсем все-таки до конца не веря, что Лидка больше в эту комнату никогда не войдет. И пусть говорят, что время лечит, пусть, но не в его случае. У времени просто не будет разбега, чтобы его вылечить. Он так и доживет положенный ему срок, не приходя в сознание, предпочитая жить прошлым, где уютно, просто и обескураживающе прекрасно с веселой, молодой и доброй Лидкой.
В этот момент он вдруг понял, что абсолютно одинок. И хоть он всегда жил один, одиночества никогда не ощущал. Наверное, благодаря ей. Ведь одиночество – это когда некому себя отдать. А рядом всегда была любимая Лидка.
Очень значимый человек ушел из семьи, очень нужный и важный, это ощущали все. Даже Бонька почуял это – поменял место, где обычно спал. Он больше не подходил к своему коврику, а укладывался у Лидкиной двери в коридоре, не то охраняя ее дух, не то ожидая, что она может вернуться. Хотя нет, собаки же все прекрасно чувствуют. Бонька знал, что хозяйки он уже не дождется, что увидятся они не сразу, а когда-то и очень далеко отсюда. Но тем не менее на всякий случай спал у ее двери, и когда Катя понимающе перенесла коврик на выбранное им новое место, с радостью его занял.
Переезд в Переделкино
Роберт привыкал к новой жизни. Видно было, что ему физически тяжело, что нужно время, еще и еще. Он почти никуда не ходил, но с каким-то остервенелым желанием и упорством работал. В любое время, иногда даже ночью, был слышен стук пишущей машинки, а запах курева в его кабинете не проветривался никогда. Он звал Алену и читал ей стихи:
Тихо летят паутинные нити. Солнце горит на оконном стекле. Что-то я делал не так; извините: жил я впервые на этой земле. Я ее только теперь ощущаю. К ней припадаю. И ею клянусь… И по-другому прожить обещаю. Если вернусь… Но ведь я не вернусь.
Алена замолкала и закуривала, потупив глаза, смотреть в такие минуты на мужа она физически не могла. Мрачнела. Стихи почти физически ранили, по коже бежали мурашки. Она понимала, что его страх от всего пережитого стал его вдохновением. Она чувствовала, что после такой тяжелейшей болезни и операции он перешел уже в другой разряд людей – тех, кто был на грани, кто вернулся, кто знает и чувствует намного больше людей обычных. И стихи его были, все как на подбор, нутряные, наболевшие, разъедающие душу, те, которые невозможно было не выпустить наружу, иначе просто разорвет.