Все в семье были оглушены известием. Катя продолжала почти каждый день ходить с отцом на исследования, как на работу, оставляя детей бабушке. Каждый раз она надеялась, что диагноз неточный, что произошла ошибка, что все не так печально и время еще есть. Но как мог врать рентген? Никаких ошибок быть не могло, опухоль, доброкачественная, но опухоль, которая росла лет двадцать, а может, и еще раньше, зародясь, возможно, в те давние времена, когда Роберт занимался в институте боксом, кто знает… Но ведь доброкачественная же! Пусть большая, но доброкачественная… это определение слегка успокаивало. Про операцию пока не говорили.
Надо еще понаблюдать, сказали врачи.
Черная полоса
Давнее болезненное состояние семьи, начавшееся еще с момента Алениного падения, с этими новостями только усугубилось. Все замедлились и поутихли. Смех слышался все реже, а все чаще всхлипывания за дверью Алениной комнаты. Гостей уже не звали, все силы были направлены на одно – любой ценой вытащить Робочку.
Лидка все время хлопотала на кухне, наваривая Робочке любимые молочные супчики, вдыхая жизнь в пюрешечку, заваривая ароматный чай и подмешивая туда какие-то свои травки, которые она считала укрепляющими. Старалась из последних сил. А как же, стукнуло ей уже восемьдесят семь, и силы действительно были на исходе. Память подводила все чаще и чаще, и Катю это тоже пугало. Она иногда просто не понимала, серьезно говорит Лидка или смеется над ней.
– Катюля, я забыла, как резать картошку, чтоб пожарить… Вот так? – и она кромсала картофелину на корявые кусочки, даже не почистив ее. И начинала плакать и всхлипывать, как маленькая девочка, понимающая, что делает что-то не то и сейчас придут родители и начнут ее ругать. Или вдруг ставила на плиту пластиковую посуду, а потом спохватывалась, когда та начинала плавиться и едкий запах наполнял всю комнату. Глаза ее, прекрасные зеленые глаза с поволокой, смотрели боязливо, вопросительно и молили о помощи. А чаще горько плакали.
Всю жизнь внутри нее цвело и бушевало лето, но сейчас лето это начинало с устрашающей быстротой уступать осенней слякоти и мгле. А еще в ней стремительно просыпался ребенок, которого все старики так боялись, капризный плаксивый и опасный ребенок, отметающий все накопленные за жизнь привычки и навыки, уводящий из настоящей жизни куда-то в грезы и фантазии, превращающий память в дырявое сито. Но Лидка старалась, ах, как она старалась! Каждое движение она продумывала и проживала – если ставила что-то на стол, тарелку ли, чашку, то долго смотрела на предмет, пытаясь запомнить свои движения, фокусируясь на том, что сделала. Но память все равно превращалась в рыбкину… Как так возможно – отвернулась и сразу забыла.